Валентин Пичугин – Деревня Липки. Несколько историй из жизни сельчан (страница 3)

– Ты кого там потерял? – окликнул его Илларион. Он уже вышел в проулок и ждал замешкавшегося соседа.

– Сандалеты здесь у меня сохнут. Не в тапках же мне на люди выходить, – он вытащил мокрый сандалий и внимательно вглядывался, как стекает вода с разбухшей от влаги подошве выходной парадной обуви.

– Кто же в чапыжнике сандалики сушит? – подивился из-за забора Илларион. – Я тут вчера клубнику поливал, наверное, и твоему огороду досталось.

– Досталось, – печально согласился Кузьмич. – Вчера сухо было. Ладно, в тапках пойду.

– Ты куда, антихрист?! – окликнула его с крыльца жена, держа в руках поднос с зеленью.

– За аргументами, – отмахнулся тот, безошибочно выговорив незнакомое слово и догоняя Иллариона Поликарповича. – К стаду вернусь.

– Лукерья у тебя как Чингачгук, – усмехнулся сосед, поджидая запыхавшегося товарища.

– Смуглая что ли?

– Нет, прозорливая, как следопыт. Всё видит. Так к кому мы идём? – Илларион внимательно посмотрел на Кузьмича.

– Не знаю, – растерялся тот, доставая скомканный носовой платок и вытирая вспотевший лоб.

– Тогда скажи, а зачем мы идём, не зная к кому? – настала очередь растеряться Иллариону Поликарповичу.

– Не помню, – Кузьмич поправил спадавшие портки. – Надо у кого-нибудь спросить, вдруг они знають.

Но улица была пустынна: в ожидании возвращения деревенского стада односельчане прильнули к телевизору, ожидая счастливой развязки и воссоединения Исидоры с Дунканом.

– И это правильно, – согласился Илларион Поликарпович, и они зашагали к центру села, загребая ногами жирную дорожную пыль.

– Не спеши, Ларивон. Я не могу так быстро, мне шпоры мешають, – заблажил Иван Кузьмич, слегка прихрамывая.

– Так ты ещё и гусар, – пошутил попутчик и сбавил шаг.

– На пятках, – пояснил сосед. – Мне кажется, что это всё из-за твоего петуха. Не может простить обиду за поклёванную капусту.

– Нет, твоя болезнь не заразная, от птицы не передаётся. Иначе ты кукарекал бы давным-давно, – успокоил его Илларион. Он тогда больше петуха обиделся на Кузьмича, догадавшись, какое место сосед натёр перцем предводителю его куриного племени, что тот бегал целый день, как оглашенный.

– Вон, Васятка Буравков едеть. Давай у него спросим, зачем мы в люди подались, – обрадовался Иван Кузьмич, приметив, как по проулку выезжает комбайн, поднимая клубы розовой пыли. Они застыли посередине дороги в надежде притормозить лихача и задать злободневный вопрос. Огромный комбайн, кланяясь жаткой и издавая жалобный скрип тормозов, остановился, дверца распахнулась и показалась вихрастая конопатая физиономия водителя.

– Какого …, вы чё тут средь дороги расставились, как два тополя на Плющихе?! Я вас чуть не сжал! За каким под колёса лезете, я вас спрашиваю? – Василий спускался по трапу, обещая серьёзные кары нарушителям правил дорожного движения.

– Уйми характер, Василёк, а то щас возьму дрын и отхожу по одному месту, – Иван Кузьмич выступил вперёд, прикрывая Иллариона собой.

– Дядь Вань, ты что ли?! – расплылся в широченной улыбке Василий, раскинул руки, намереваясь обхватить старика, у которого в молодости штурвальным учился мастерству хлебороба. – Чего вы здесь караулите?

– Тебя спросить хотели, – не отпуская сурового выражения лица и позволяя себя обнять, пояснил Кузьмич.

– О чём? – продолжая улыбаться, комбайнёр поставил бывшего наставника на место.

– Об этом самом, чего мы здесь караулим. Может знаешь?

– Как же я могу знать то, чего не знаете вы? Илларион Поликарпович, в чём вопрос? – растерянно повернулся Василий к стоявшему поодаль старику.

– Дык вот, вышли с соседом в село, а зачем – забыли, – промямлил Илларион, словно стесняясь своей старческой забывчивости.

– Ну, вы даёте! – восхитился комбайнёр и, развернувшись, поспешил к тарахтящей машине. – Делов что ли у вас больше нет? Ладно, некогда мне с вами вспоминать, надо технику в дальнее поле гнать.

– Правильно! Дело! Не зря, Васятка, я тебе всыпал, вон какой человек получился, – завопил радостно Кузьмич, отходя в сторону, чтобы пропустить способного ученика по его производственным надобностям. – Дело, Ларивон, мы с тобой должны в первачи произвести.

– Слово, – поправил его Илларион Поликарпович, провожая взглядом удаляющийся комбайн. – К какому авторитету пойдём? Может в собес? Там Марь Филипповна, она все дела знает.

– Так собес закрыт, – напомнил Иван Кузьмич, посмотрев на багровеющее солнце, склоняющееся к горизонту. – Пойдём к попу, пусть он нас рассудит.

– К отцу Серафиму? – Илларион Поликарпович протёр очки и водрузил их на нос. Он вспомнил, что занял у священника в прошлом году куль цемента, а с отдачей не очень получилось. – Нет, не пойдём, они там все метафизики.

– Неумные что ли? – Кузьмич попытался уточнить смысл сказанного соседом. – Надо же, а как послушать его, так умнее тебя кажется.

– Наоборот, очень умные. Только мерило мироздания у них другое. Иначе они смотрят на мир вещей, – пояснил Илларион, продолжая опасаться, что мешок цемента перевесит чашу весов спора в пользу Кузьмича.

– Не боись, мы ему линейку быстро поправим, если почувствуем, что попа заносит, – молодцевато ответил сторонник Дела и шагнул в сторону храма, чей купол светился над старыми вётлами на пригорке.

– Здравия желаю, святой отец! – поприветствовал Кузьмич согнувшуюся в спине фигуру в чёрной рясе. – Кого рассматриваем?

Он деловито присел возле сидящего на корточках попа, приглашая Иллариона приземлиться рядом.

– Какая я тебе «святой отец»? – фальцетом откликнулась фигура, разгибая спину и доставая из кустов давно отцветшей сирени красную от напряжения физиономию.

– А скажи-ка нам, баба, где …, ба, Марфунька, ты чё там потеряла? – обрадовался Кузьмич, угадав в бабушке свою страстную, полувековой давности юношескую любовь.

– Батюшка попросил мяты нарвать. А вы чего здесь шлёндаете? – женщина, кряхтя, выбралась из зарослей и удивлённо уставилась на пришельцев.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – Иван Кузьмич попытался в уме сосчитать, сколько же лет исполнилось его давней зазнобе, но сбился со счёта и теперь беззвучно шевелил губами, не отводя от Марфы глаз.

– Как был ты губошлёпом, так и остался, – обиделась старушка и добавила. – Хорошо, хуть замуж за тебя не пошла. Кажный день смотреть, как ты губами шлёпаешь, не всякая выдержит. Как только тебя Лушка терпит, афродит проклятый?!

Кузьмич хотел разразиться в ответ длинной речью, которая у него была давным-давно заготовлена на случай встречи с подругой юности, но густой бас, раздавшийся из-за угла церкви, осушил припасённые эпитеты и сравнения для «ненаглядной Марфуньи».

– Пошто, дети мои, в храм явились в поздний час? Какие надобности привели вас на порог обители?

Илларион Поликарпович молчал, потупив голову, словно занятый на время куль цемента лежал у него на плечах, зато Иван Кузьмич подпрыгнул на своих шпорах, как на рессорах, и подскочил к настоятелю.

– А скажи-ка, отец Серафим, что главнее: Дело или Слово?

– Не путай последовательность! – возмутился Илларион, раскусив хитрость соседа и сбросив невидимый груз с плеч. – Я говорю, что в начале было Слово, а он утверждает, что Дело. Рассудите нас.

– Хм, идёмте, сударики, со мной, – отец Серафим развернулся и бодрой поступью повёл стариков к притвору. – Смотрите!

Илларион Поликарпович и Иван Кузьмич молча уставились на «плетёнки» священника.

– Не туда смотрите, на отмостку посмотрите! – приказал отец Серафим и убрал ногу с бетонного покрытия, опоясывающего периметр здания.

– Вы нас не поняли, – аккуратно начал Илларион. – Мы спрашиваем…

– И я спрашиваю, – перебил отец Серафим, – куда цемент дели? Посмотрите, здесь аж голубой цвет. А всё потому, что работали шаромыжники под моим присмотром, под словом божьим. Раствор месили, как положено – один к четырём. А здесь что?! Стоило мне на вечерю отлучиться, так они напортачили и всё дело сгубили, нехристи. Говорил мне владыка, не бери…

– А что это значить? – Иван Кузьмич посмотрел на Иллариона. Тот отчаянно жестикулировал, что, мол, пора сваливать. «Не иначе, как припомнит сейчас поп злополучный куль». – Ладно, пойдём мы, отец Серафим, а то стемнееть скоро.

– Куда же вы? Мне тоже интересно узнать, почему Слово моё не возымело влияния на Дело латрыжников, загубивших всю работу.

Старики переглянулись.

– К Владимиру Николаевичу идите. Он вас рассудит, – подсказала Марфа, слушавшая их диалог. – Больше некому.

Когда троица спустилась с церковного холма, сиреневые сумерки лениво растекались по просторным деревенским улицам, возвещая о скором приближении короткой летней ночи. Иван Кузьмич, не взирая на хромоту, семенил впереди, за ним шествовал Илларион Поликарпович, на ходу протирая стёкла очков от оседающей пыльной взвеси, дальше следовал отец Серафим. Длинная ряса путалась в ногах, мешая быстрой ходьбе. Замыкал странную процессию Тузик, увязавшийся за хозяином. Он был доволен жизнью, поскольку Марфа догадалась напоить его водой

– Вы куды? – окликнул их из-за загородки дед Семён. Кузьмич промолчал, продолжая уверенно двигаться к цели. Илларион Поликарпович подслеповато оглядывался, пытаясь понять, откуда раздался звук. Лишь отец Серафим откликнулся, внемля гласу односельчанина:

– В поисках истины, раб божий! Следует установить, кому на Руси жить хорошо!