Валентин Пичугин – Деревня Липки. Несколько историй из жизни сельчан (страница 2)

– Дурачок что ли? Кому он сдался твой забор. Сегодня у нас международный день соседей! Вот! И живём мы с тобой, Кузьмич, душа в душу, в шашки играем. И никакой забор не нужен, потому, как нечего нам друг от друга скрывать. И делить нечего.

– Ого! С праздником тебя, Ларивон. Пойду Лушке расскажу, наверное, соскучилась без меня. Завтра выйдешь?

– Утром видно будет. Выйду, не загадывая. Тоже хочу, как ты до восьмидесяти пяти дотянуть. Хороший ты сосед, Кузьмич. Не подведи меня. Доброй ночи.

– И тебе не хворать, Ларивон. Стадо гонють. Что-то припозднились они сегодня.

СЛОВО И ДЕЛО

– В начале было Слово! – Илларион Поликарпович, рослый старик в очках с чёрной роговой оправой многозначительно ткнул перебинтованным указательным пальцем в предзакатное небо. До ухода на пенсию и переезда в Липки он служил в районной газете корреспондентом и слыл на селе вольнодумцем и страстным спорщиком. – Твой ход, Кузьмич.

Его соперник по шашкам, сухонький мужичок лет семидесяти пяти, поскрёб пальцами в жиденькой бородёнке, намереваясь двинуть фигуру на видавшей виды доске, пристроенной к обветшавшей изгороди, разделяющей соседские участки. Он уже занёс руку для хода, придерживая свисающий обшлаг рукава выцветшей рубахи, чтобы ненароком не сгрести шашки в выигрышной для него партии, но передумал, уставившись на торчащий палец соседа.

– Какое такое слово? Ты, Ларивон, хоть и башковитый мужик, но тут я с тобой не соглашусь. Всегда наперёд было дело.

Илларион Поликарпович собрал морщины у переносицы, дужка очков, замотанная синей изоляционной лентой, заскрипела, угрожая свалиться с уха:

– Аргументы приведи!

– Кого? – Кузьмич растерянно повернулся назад, словно те, кого требовал привести сосед, стояли у него за спиной.

– Факты приведи, доказательства, что Дело важнее Слова! Потом возражай. За моими словами авторитетные люди стоят: Иоанн, Кирилл, Мефодий. А за тобой кто?

Кузьмич снова повернулся назад, беспомощно оглядывая палисадник в поисках авторитетов, но кроме садовой тележки с поржавевшим от времени корытом и Тузика, пускающего слюни в тени под сиренью, никого, кто мог бы ему пособить, не было. Он решил взять паузу, что порой помогало в шашках обыграть соседа:

– Который Мефодий? Тот, что на Кулижках? Так он месяц, как преставился. Как мы его допросим?

– Я говорю про мыслителей древности. Их авторитет непререкаем, – напирал Илларион Поликарпович, намереваясь заграбастать инициативу спора в свои руки.

– Древности, говоришь? Так они давно померли? А что ты мне покойников под нос суёшь? – Кузьмич прищурился, приготовившись, как ему казалось, нанести несговорчивому соседу удар под дых. Он вспомнил про толстую книжку, которую внук забыл на этажерке, уезжая в город, и решил блеснуть эрудицией. – Я тебе тоже могу Одиссея с Илиадой в пример привести. Они бы тебе мозги быстро вправили. Но тока нет их на белом свете, тоже скончались. Выложи сперва свои агру…, аргу…, потом…

– Аргументы, – перебил сосед, поправляя дужку очков. – Привожу. Ты, Кузьмич, утром встал с постели. Что делаешь в первую очередь?

– Знамо дело, бегу на двор. Я вчерась от духоты такой целую бадью воды выпил перед сном, – Иван Кузьмич чувствовал подвох со стороны соседа, но ответил простодушно и без утайки.

– Да я не о том, – снова поморщился Илларион Поликарпович, примеряясь, как ловчее съесть две, а лучше три шашки упёртого соперника. – Ты ноги с кровати сбросил и говоришь: «Слава тебе, господи, что дал возможность встретить ещё одно утро». Или что-то в этом роде. Так?

– Так, да не так! Я сперва кричу Лушке, чтобы проверить, жива она или… Ведь при такой жаре протухнуть недолго. Надо быстро управиться с поминками.

– Так ты что делаешь? Слова говоришь! Ты же не мычишь, как стельная тёлка, не кусаешь её за ляжку, как твой окаянный Тузик, ты слова говоришь, а уж потом проверяешь, жива твоя Лукерья или нет, – Илларион Поликарпович нагнулся, чтобы задрать штанину и посмотреть на щиколотку, к которой соседская собака оказалась крайне неравнодушна. Тузик тоже поднял голову, прядя ушами и прислушиваясь к разговору. – Так что, в начале было слово!

– Я ей надысь крикнул, так она испужалась и спросонья в окно полезла, думала, что пожар. Теперь я молчком проверяю, толкну её пяткой в мягкое место – живая. Дело делаю, неча по-пустому воспрашать. Так что, в начале было Дело.

– А это значит, что словом можно не только напугать, но и убить, – радостно воскликнул Илларион Поликарпович и сгрёб три соседские шашки.

Не ожидал Кузьмич такого вероломства от соперника, стащил с ноги тапок и бросил в дремавшего Тузика. Тот понюхал хозяйскую обувку и снова положил голову на лапы, ожидая, что кто-то догадается налить воду в миску.

– Что же меня Стенька-Коза не убила? А ведь костерила на чём свет, когда я от её огорода землицы метра полтора прирезал. Живой-здоровёхонький, как видишь.

– А не ты ли мне рассказывал, что Лукерья твоя животом неделю маялась, когда отведала кислого молочка от Стенькиной козы? Заговорила твоя соседка подарочек, хотела тебе отомстить, чтобы ты скис. Не знала она, что Лукерья всю крынку опорожнит и тебе не оставит.

– Чудной ты, Ларивон. Так Лушка уборную облюбовала на неделю из-за своей жадности. Разве мыслимо зараз трёхлитровый жбан оприходовать? Тут без заговоров чудеса приключатся, – не сдавался Кузьмич, лихорадочно соображая, какие ещё доводы привести соседу, чтобы отквитаться за проигранную партию в шашки. Он вспомнил про транспарант в сельском клубе, где на красном сатине было выведено большими белыми буквами: «Хлеб – всему голова!» – Твоим словами сыт не будешь, а хлеб – это результат дела: сначала распаши, взборонуй, засей, потом сожни, размели, испеки. И где твоё Слово в моих Делах?! В заднице!

– Да как же где?! – Илларион Поликарпович захлебнулся от возмущения и привстал, нависая над Иваном Кузьмичом. Тот отодвинулся на всякий случай, придерживая хлипкую табуретку. Тузик поднял голову, пытаясь угадать момент, когда хозяина начнут бить, чтобы успеть покусать другую щиколотку соседа, вечно мешавшего ему погонять нахальных кур, норовивших перелететь в огород через покосившуюся изгородь. – Ты почему главное пропустил?! Перед тем, как в поле выйти, наряд проводят? Проводят! Напутствие говорят? Говорят! А напутствие – это что? Напутствие – это слово! И план посевной и уборочной – это тоже слово и не одно. А без этих слов и напутствий с планами ты ни одного дела не сделаешь: ни засеешь, ни сожнёшь, ни в амбар не снесёшь! Да что с тобой толковать, три класса, четвёртый – коридор.

– Никакой не колидор! – восстал от такой несправедливости Иван Кузьмич и приподнялся. Но даже стоя, он оказался значительно ниже вернувшегося на стул соседа. – Я, Ларивон, между прочим, курсы при МТС закончил, краткосрочные. И ещё это …, лектора слушал в «красном уголке» …, два раза: про конфликт в Камбодже, другой раз – про права угнетённых женщин в Америке. Даёшь свободу Анджеле Дэвис!

При этом он выбросил вперёд крепко сжатую ладонь, словно хотел нокаутировать несговорчивого спорщика, бородка встопорщилась и приняла горизонтальное положение, последовав в направлении устремлённого к сопернику кулака. Весь облик Кузьмича напоминал никарагуанских партизан в тропических джунглях с картинки, которую он давным-давно вырезал из журнала и повесил у рукомойника, как утреннее напоминание самому себе о стойкости, отважности и свободе от посягательств Лукерьи на предстоящий день.

– Ладно, – вдруг согласился Илларион Поликарпович, видя, как не на шутку раскипятился его сосед. – Чего ты разошёлся, оратор? На весь переулок слышно. Не хочешь по-хорошему со мной согласиться, давай спросим у других. Они тебе точно мозги вправят, чтобы неповадно было впредь со мной спорить.

– Давай! – радостно согласился Кузьмич. Неведомые аргументы, которые настойчиво требовал сосед, куда-то запропастились. Он охотно принял предложение Иллариона и бросился к крыльцу дома, где его «разлюбезная» супруга перебирала щавель для начинки пирогов, готовясь встречать детей с внуками, обещавшими приехать на выходные дни.

– Стой! Ты куда?! – окликнул его опешивший сосед.

– Так это …, Лушку спросить про наш с тобой спор, – притормозил Кузьмич, запнувшись за куст малины и теряя тапок.

– Ты ещё у Тузика спроси, – неодобрительно съязвил Илларион Поликарпович и поманил спорщика назад. – Так дело не пойдёт. У вас промеж собой конфликт интересов, а я в дураках останусь.

Иван Кузьмич вернулся назад, держа тапок в руке и отгоняя им от лица назойливых мошек:

– Каких антиресов? Нет у меня с Лукерьей лет пять никаких антиресов! И конфликтов по этому делу тоже нет.

Тузик утвердительно чихнул, словно подтверждая сказанное, потом поднялся, потянулся, разминая затёкший позвоночник, задирая задницу к небу и низко опуская голову: «Нет у нас с хозяином давно никаких интересов».

– Не знаю про что ты гутаришь, а только нам с тобой нужен третейский судья, – Илларион Поликарпович потерял терпение и шагнул к калитке. – Пойдём, поищем.

– Ты что, Ларивон, рехнулся?! Мы где с тобой в Липках судью найдём? К Надежке зять приезжает на праздники из райцентра, он судья по футболу, – Кузьмич нагнулся, раздвигая ветки густой полыни, будто спортивный судья мог спрятаться в терпкой пахучей траве.