Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 9)

Скрипнув тормозами, полуторка осторожно свернула с улицы в глухой переулок, за которым открылась просторная площадь, окаймленная старинными — с башенками, с колоннами — двухэтажными каменными зданиями. Возле одного из них машина и остановилась. У подъезда — часовой. Он сорвал с плеча карабин, крикнул предупреждающе: «Стой!», путаясь ногами в длинном тулупе, залепленном снегом, подошел к дверному косяку, нажал кнопку. На крыльце вырос перетянутый ремнями щеголеватый старший лейтенант, слегка наклонил голову: входите, вас ждут.

Привыкая к свету, заливающему небольшую, с высоким лепным потолком приемную начальника особого отдела, Хибо постоял с минуту у покрытой масляной краской стены, затем хотел было войти в кабинет, но старший лейтенант остановил его:

— Сначала разденьтесь. И первым пойдет он.

«Это обо мне», — с трудом соображая, догадался Антон.

Ему было не по себе. И прежде всего потому, что он никак не мог осмыслить происшедшего. Вернее, не то что осмыслить, а не мог принять всерьез. Казалось: кто-то шутки ради решил разыграть весь этот фарс. Произошла обидная путаница, досадное недоразумение. И в то же время чувствовал: закрутилось все так, что хуже и не придумаешь.

Кабинет, в который вошел Антон, оказался просторный, чистый, светлый. Его хозяин, молодой худощавый подполковник с пышной шевелюрой, с двумя орденами Красной Звезды на темно-зеленой суконной гимнастерке, что-то писал за столом — так уж, видно, встречают посетителей все начальники.

Антон доложил о прибытии.

Подполковник еще некоторое время скрипел пером, затем автоматическую ручку положил в одну сторону, наполовину исписанный лист бумаги — в другую, откинулся к спинке стула, скрестил на груди руки.

— Плохо слышу, техник-лейтенант. И подойдите ближе, не кричать же мне. Хорошо. Знаете, зачем вас вызвал? Так вот, вопрос: что положено за членовредительство? Умышленное? В военное время?

Голос у подполковника ровный, бесстрастный, Антон невольно и сразу поддался ему. Тоже без каких-либо эмоций ответил:

— Расстрел.

— А за укрывательство? В военное время? Умышленное?

Этого Антон не знал. Но догадаться было немудрено: по головке не гладят. Возможен трибунал.

— Можно, товарищ подполковник?

— Выкладывайте.

— Членовредительства, товарищ подполковник, умышленного не было.

— Сами додумались?

— Я же рядом стоял… Просто несчастный случай… Мышь ему на ногу… То есть он ее ногой… Ну…

Подполковник разнял на груди руки, положил на стол, долго и внимательно рассматривал короткие узловатые пальцы. Затем приказал подробно и спокойно рассказать все-все.

Подробно — да, а вот спокойного рассказа у Антона не получилось. Все время сбивался. Потому что по выражению лица подполковника не мог уловить: как воспринимает он то, что слышит? Верит? Какие делает для себя выводы? Это и сбивало Антона. Ему казалось: его слова падают в бездонную пустоту.

— Все, товарищ подполковник…

Склонив голову на крепкой, по-летнему загорелой шее, тот тихонечко выбивал мелодию марша. Потом медленно и бесшумно опустил руку на стол, поднялся и — «скрип, скрип, скрип» (У него, оказывается, одна нога была на протезе.) — прошел к дальнему окну, в которое, пока, правда, еще робко, заглядывал рассвет. Стоял подполковник к окну лицом, и определить по его выражению, о чем он думает, было невозможно. Но Антон-то понимал: сейчас решается судьба Ганагина, да и его судьба. И так как от него, самого Антона, уже ничего не зависело, то, будто загипнотизированный, не отрываясь, смотрел он на спину подполковника — даже под гимнастеркой угадывалось, какая она сильная, мускулистая, — и обреченно ждал своей участи.

А подполковник с принятием решения не торопился, больше того, он, казалось, вообще забыл о посетителе.

Наконец подполковник прервал молчание. Не оборачиваясь, все тем же ровным, бесстрастным голосом приказал:

— Идите, техник-лейтенант. Пока идите.

Глава четвертая

НА ФРОНТ

Весь этот день Антона ни на миг не покидала тревога. Щеки у него приобрели землистый оттенок, и без того всегда заметные скулы теперь обострились еще больше; сильнее нависли тяжелые брови, глубже спрятались под ними обметанные лихорадочным блеском глаза.

— Да, подкинул я тебе, начарт, хлопот, — озабоченно проговорил Ганагин, еще до завтрака вызвав Антона в штаб. И как часто с ним бывало, тут же постарался перевести разговор на шутку: — Ни за что не открыл бы пальбу по «тигру», коли знал бы, что ты такой нервный.

Ганагин показал взглядом на табурет. Повинуясь этому молчаливому приказанию, Антон сел, обхватил горячими ладонями колени и тихо, устало, но одновременно с явным вызовом проговорил:

— А если, товарищ капитан, меня в штрафники? Не наказания боюсь — позора! Хоть вешайся…

— Что, что? Уж ты не того ли? Может, тебе полковому врачу показаться, Дежневой? Врач классный…

— Я ведь, товарищ капитан, совершенно серьезно!

— Ах, совершенно. Да еще серьезно. Тогда что мне остается делать? Единственное: тоже быть серьезным. Так вот, вызвал я тебя, — перешел Ганагин к своей обычной манере разговора, — чтобы сообщить преприятнейшую весть: ревизор к нам не приедет, дело о мышке полностью закрыто.

— Товарищ капитан!

— Скоро год, — согласился Ганагин. — Да, чуть не забыл: Гурский, я же только от него, просил передать тебе лично, понимаешь, лично, чтоб работал спокойно.

— Товарищ капитан…

— Слышал уже, слышал. И не перебивай. Хочу быть до конца щедрым, как король! Держи наряд на тягачи. Усек какие? «Виллисы». Узнай, когда прибудут. Ты что прирос к полу? Иди, говорю!

Антон наконец пришел в себя и пулей выскочил из штаба. Не разбирая дороги, огромными прыжками помчался на товарную станцию, совсем забыв о том, что предварительно следовало бы узнать номер эшелона, с которым прибудут машины.

Показалась водонапорная колонка, увенчанная богатырским снежным шлемом, мимо нее, окутанный клубами пара, медленно пропыхтел локомотив, пронзительным гудком встряхнув Антона.

Военный городок, в котором формировался полк, находился на окраине Зареченска. Сразу за городком шел пустырь, густо изрезанный убегающими к Оке оврагами, как правило, не очень широкими, но часто столь глубокими, что на дне их было холодно и сумрачно, словно в колодце. Видимо, из-за них, из-за оврагов, люди отступились от этого обширного куска земли — ни вспахать, ни посеять, — и на ней буйно вымахал ощетинившийся колючками татарник, в непроходимых зарослях шиповника переплелась свирепая ежевика, перекатываясь упругими волнами, гудела на ветру полутораметровая лебеда.

Первым еще осенью разведал «джунгли», как он окрестил пустырь, Габрухов. Долго выковыривал из брюк и гимнастерки мертвой хваткой вцепившиеся в них репейники, немилосердно чертыхался, но был доволен:

— Самый раз, что нам надо!

И едва получил для своей батареи пушки, выкатил в «джунгли», правда к тому времени уже покрытые изрядным слоем снега и поэтому более доступные. Его примеру последовали другие командиры батарей. И вот с утра до вечера гремели на пустыре повторяемые на разные голоса команды и, вспугивая стайки красногрудых снегирей, что лакомились на шиповнике усатыми ягодами, гулко стукали выстрелы. Выкатывали же орудия красноармейцы на руках. Так продолжалось до тех пор, пока не прибыли тягачи. Теперь расчеты можно было тренировать в условиях, приближенных к боевым, — на местности, доступной для передвижения во всех направлениях. Известное дело, танки гитлеровцев не будут ходить по линеечке и делать продолжительные остановки, подставляя себя под снаряды противника, тоже не станут. Значит, надо научиться бить их из всевозможных положений, с разных расстояний, при любой погоде.

…На полигон выехали ночью. Заданная скорость — пятьдесят километров в час. Время прибытия на место — четыре ноль-ноль. Но еще не выбрались из Зареченска, а график нарушился. Мела поземка, фары приказано было не включать, и головная машина второй батареи, сбившись с дороги, врезалась в телеграфный столб.

Колонна остановилась.

Минут через десять, трехпалой рукавицей защищая лицо от секущих снежинок, к «виллису» Антона подошел Шишков:

— Почему не едем, товарищ техник-лейтенант? Что случилось? Или так надо?

К подобным вопросам красноармейцев Антон привык. Он начальник, следовательно, обязан знать решительно все. Поэтому иногда его спрашивали о таких вещах, о которых понятия не имел. Но Шишков-то не рядовой красноармеец — командир взвода, какого же черта лезет со своим «почему»? С трудом сдерживая раздражение, ответил: дескать, придет время — узнаешь, а пока иди-ка в свою машину.

Ему и самому не меньше Шишкова хотелось знать: почему действительно они остановились? Но в снежной круговерти, да еще ночью, далеко ли увидишь? Покинуть же «виллис», чтобы пройти в голову колонны и установить, что произошло, он не имел права, ибо в любой момент могла последовать команда: «Вперед!» И верно, вскоре послышался дружный рокот моторов, машины двинулись дальше.

На полигон прибыли под утро. Антон указал Шишкову с Затосовым место, где тем надлежало установить свои машины, и сразу отправился на поиск батареи Габрухова. Плутал долго. И темно, и снег по колени, и по-прежнему мела поземка. Правда, здесь, в открытом поле, она не вихрилась, как там, в Зареченске, а все же мешала хорошенько сориентироваться.