Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 10)

Увидев Антона, от которого, словно от загнанной лошади, шел густой пар, Габрухов шагнул ему навстречу. Приветливо и, по своему обыкновению, изо всей силы стиснул его руку.

— Салют начальству!

— Пошел ты!.. — беззлобно ответил Антон.

Он расстегнул шинель, обнажив на груди потемневшую от пота гимнастерку, снял шапку, и из нее тотчас заструилось сизоватое облачко. Хмыкнув, сунул шапку под мышку, протер носовым платком мокрую голову, затем стал осторожно выдирать из густых бровей скользкие сосульки, одновременно внимательно осматривая местность.

Небо к тому времени посветлело, заметно раздвинулись полевые дали, и с вершины отлогого холма, где находился сейчас вместе с Габруховым, Антон разглядел все четыре пушки батареи, нацеленные стволами в сторону очень широкой лощины, по противоположному гребню которой на длинном тросе должны были тянуть деревянные макеты танков. Пока там не наблюдалось ни малейшего движения, зато возле пушек, спеша закончить оборудование огневых позиций, завуалированные поземкой, будто привидения, копошились номера расчетов. Слышались короткие команды взводных, тонкое звяканье лопат, иногда при порывах ветра — глухое постукивание мерзлых комьев земли, а однажды от второго орудия четко донеслось:

— Молодцы, орлы!

Голос густой, басовитый, вроде бы Елизарова. Пригляделся Антон, так и есть, не ошибся.

— Как он, Валера? — поинтересовался Антон.

— Комиссар, что ли? Дай бог каждому комбату такого.

— А правда, Валера, он у тебя молчун?

— Вообще-то, попусту чесать язык не любит. Но когда надо… — Завернув рукав шинели, Габрухов посмотрел на часы: — Извини, Антоха, скоро начало. Обегу расчеты, проверю.

Снова увязая по колени в снегу, Антон направился к машинам артснабжения. Но где-то на полпути к ним за спиной хлестко ударило орудие. Вздрогнул, замедлил шаги. После второго выстрела остановился, после третьего — повернул обратно к огневым позициям и уже не покидал их до конца стрельб.

Огонь расчеты вели осколочными снарядами, хотя, по логике — противотанкисты же! — должны были бы вести бронебойными. Но в этом случае стреляющие лишались возможности видеть, как они поражают цель. В деревянном щите, изображающем танк, от бронебойного оставалось бы небольшое круглое отверстие, которое на таком расстоянии и в бинокль трудно рассмотреть. После же прямого попадания осколочным во все стороны летели щепки. Ну а если промах, тогда в том месте, где разрывался снаряд, поднимался столб снега, перемешанного с черными комьями земли. И наводчик, командир орудия или взвода, в зависимости от того, кто находился у прицела, видел свою ошибку и при очередном выстреле учитывал ее. Но случалось, причем не так уж редко, что и после поправки «танк» продолжал двигаться целым и невредимым. Тогда Антон болезненно морщился, досадливо выдыхал: «И-эх!» Зато когда снаряд бил точно в цель, возбужденно пританцовывал: вот, мол, как надо!

Последними вели огонь командиры батарей. Антон встрепенулся: а почему бы с ними не попробовать и ему? Отыскал глазами майора Хибо — тот наблюдал за стрельбой с самой высокой точки холма. Побежал туда, лихорадочно гадая: «Разрешит? Нет?» Разрешил. Правда, не сразу, что-то довольно долго прикидывал в уме, и только два снаряда; командирам батарей — по три. Но Антон был рад и этому. А потом не мог успокоиться до отъезда с полигона. Уж лучше бы не соваться, не позориться. Наверное, очень волновался, и первый снаряд разорвался позади макета. Зло, словно она и была во всем виновата, глянув на дымящуюся гильзу, которая со звоном вылетела из казенника, снова прильнул к прицелу, снова стал ловить в его перекрестие «танк», но, видно, такой незадачливый день выдался. Налетела поземка, и «танк» пропал из виду, чтобы вынырнуть затем из белесой мглы лишь метров через сто. Боясь, как бы его опять не заволокло, Антон торопливо выстрелил. На этот раз белое облачко с темными прожилками взметнулось уже впереди цели…

— Это тебе, Антоха, не пистолетиком чикать, это — пушка! — подтрунивал Валерий.

Ему что не подтрунивать, после первого же его снаряда макет разнесло вдребезги.

В день 25-й годовщины Красной Армии торжественные собрания состоялись в батареях — весь полк собрать было негде. Накануне Габрухов пригласил на это собрание Антона, и тот пришел, как и договорились, после завтрака. Еще не успев хорошенько оглядеться, только-только прикрыл дверь, а почувствовал себя словно дома — так было в казарме тепло и уютно. Деревянный пол выдраен до блеска, двухъярусные железные кровати, образовав посредине казармы широкий проход, выровнены будто по линейке. За покрытым кумачом столом — Габрухов с Елизаровым, оба тщательно побриты, в новых гимнастерках, перекрещенных портупеями. Рядом с ними примостился и Антон.

Габрухов встал, неторопливым взглядом обвел бойцов, что тесно сидели на табуретках, заполнив все свободное пространство между кроватями.

— Слово имеет младший политрук Елизаров, — объявил Габрухов.

Антон еще не успел как следует познакомиться с замполитом батареи, хотя слышал о нем от Валерия немало лестных слов. И поэтому с интересом взглянул на Елизарова: что-то он скажет батарейцам?

А Елизаров не спешил. Постоял, подумал с полузакрытыми глазами, когда же заговорил, Антон непроизвольно подался всем корпусом вперед, да так и застыл — настолько необычным и неожиданным для него оказалось начало выступления замполита:

— По всей Германии гудят сейчас тревожные набаты колоколов, по всей Германии — траур. Миллионы немцев во главе с самим Гитлером, тех самых немцев, что потопили в крови народы Западной Европы, вздыбили на виселицы тысячи наших соотечественников в Белоруссии и на Украине, эти самые немцы, смиренно опустившись на колени, вопрошают теперь своего господа бога: за что покарал он их, за какие прегрешения?

Нет, товарищи, я не говорю, что это начало нашего святого возмездия — оно началось раньше, еще под Москвой, и еще раньше, в первые же дни войны, когда защитники наших западных границ и отступая дрались за Родину до последней капли крови. Но я хочу сегодня особо подчеркнуть, что переоценить значение недавно завершенной победой Сталинградской битвы невозможно. Потому и звонят по всей Германии траурные колокола. А как не звонить? На поле боя подобрано и похоронено около ста сорока семи тысяч трупов немецких солдат и офицеров. Вы представьте, товарищи, эту цифру: сто сорок семь тысяч! Да еще девяносто одна тысяча фашистских вояк взяты в плен! Во главе с двадцатью четырьмя генералами, с самим Паулюсом, только-только произведенным Гитлером в фельдмаршалы…

Чем дольше говорил Елизаров, тем больше попадал под его влияние Антон, тем напряженнее прислушивался к его словам. Газеты, конечно, он читал, не пропускал ни одного важного сообщения Совинформбюро по радио, сам с личным составом артснабжения вел политические занятия, так что ничего сравнительно нового Елизаров для него не открыл, а между тем было такое ощущение, словно все это Антон слышал впервые. И не один он нечто подобное испытывал. И Габрухов, и командиры взводов, и командиры расчетов, и все батарейцы, что без труда угадывалось по выражению их взволнованных лиц.

— Давайте, товарищи, — продолжал Елизаров, — запомним: победа на Волге — начало коренного перелома во всей войне. Но скажите, много ли на свете больших рек без малых притоков? Так и разгрому фашистов в Сталинграде сопутствовали другие пусть и не столь крупные, однако ж успешно проведенные Красной Армией операции. Возьмем лишь текущий год, а ему нет от роду и двух месяцев. Двенадцатого — восемнадцатого января войска Ленинградского и Волховского фронтов при содействии Балтийского флота прорвали блокаду города на Неве. Двадцать пятого освобожден Воронеж, восьмого февраля — Курск, а теперь, как заключительный аккорд, — Сталинград! Поистине неоценимый подарок преподнесли годовщине своей армии бойцы-фронтовики. И нет в нашей стране ныне такого уголка, где бы не радовались, где бы вслух ли, про себя ли люди не говорили: спасибо Красной Армии!

Голос Елизарова дрогнул, оборвался. И тут-то выяснилось: тишина держалась в казарме непрочная. Было слышно, как сухие редкие снежинки бьются о стекла и за кроватями, у двери, в выложенной из красного кирпича квадратной печи, потрескивают догорающие угли…

После собрания Антон хотел было сразу уйти, но Габрухов его удержал:

— Не торопись. Ко мне заглянем.

Жил Габрухов вместе с другими комбатами — впятером, однако у каждого нашлось какое-то свое дело, и в комнате, которую они занимали в дальнем крыле штабной казармы, никого не оказалось.

— Жалко, — искренне огорчился Габрухов, — в компании было бы веселее. — Покачал головой, развел руками: — Одно утешение: нам больше достанется. — Кивнул на стол: — Милости прошу, Антон Николаевич!

Поочередно извлек из тумбочки заранее очищенную, с синеватыми прожилками луковицу, полкирпичика хлеба, банку мясных консервов и, напоследок, уже початую бутылку водки. Разливая ее по алюминиевым кружкам, краем глаза заметил перекосившееся лицо Антона, утешил:

— Чего ты? Не самогонка. И потом, ее, злодейку, не нюхают — пьют!

Высоко над столом поднял кружку, как бы примериваясь к ее содержимому, подержал на весу.