Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 12)
Догадываешься, Валера, чьи?
— Чего экзаменуешь? Давай дальше.
— Пушкина, Валера, Пушкина!
— Здорово! А, Антоха? Если жизнь тебя обманет, не печалься, не сердись… Так? Да-а, Пушкин есть Пушкин. — И вдруг ревниво: — А сколько ему было, когда он это написал?
— Ну, — не очень уверенно ответил Антон, — лет двадцать с гаком.
Валерий повеселел снова.
— Вот! А Ларисе лишь восемнадцатый…
Антон хмыкнул:
— Надеешься, вырастет вторая Пушкина?
— Надежды юношей питают, Антоха!.. Одевайся-ка, высохли твои штаны… Оделся? Двинулись…
Антон показал взглядом на Оку:
— Налюбовался?
— Простился…
— Не понял. Уезжаешь куда?
— Куда и ты. Не первый раз на формировании, чую: нынче-завтра тронемся. Для того и звал тебя сюда: проститься. Батареи-то сколочены, чего еще ждать? Пора за дело…
Валерий будто смотрел в воду, лишь немножко в сроках ошибся. Не «нынче-завтра», а дней через десять, вечером, после ужина, в полку была объявлена тревога, с которой и началась погрузка в эшелон. Закончилась она на рассвете, однако тронулись не сразу — не было паровоза.
Антон воспользовался этим — перебираясь с платформы на платформу, стал проверять: надежно ли закреплены пушки; установлены ли, как положено, автомашины на деревянные колодки; правильно ли уложены ящики с боеприпасами… Каких-либо упущений не обнаружил, впрочем, он заранее знал, что их и не должно быть. Погрузкой, под строгим контролем Ганагина и Хибо, руководили командиры батарей, а уж на них-то можно было положиться. К тому же и сам Антон не оставался сторонним наблюдателем. Не вмешиваясь в распоряжения и действия огневиков, он побывал при погрузке во всех до единого расчетах. И не ради поиска несуществующих неполадок перескакивал сейчас Антон с платформы на платформу — просто надеялся таким образом хоть немножко успокоиться, прийти в себя. От нервного напряжения, от чрезмерного возбуждения у него кружилась голова. Столько времени, с таким напряжением ждал он этого мига! И наконец-то дождался, кончились его терзания — он едет на фронт!
Пыхтя и отдуваясь, подошел паровоз, стукнул головной вагон — по всему эшелону покатился глуховатый перезвон буферов. И хотя люди были полностью в сборе, и за исключением тех, кто находился в наряде, все уже спали, незамедлительно раздалась протяжная команда:
— По вагонам!..
Антон не спеша направился к предназначенной для начальников служб теплушке, где на деревянных нарах, застеленных соломой и сверху покрытых брезентом, еще в начале погрузки выбрал себе место: у стенки, рядом с Николаем Кузьмичом. Привыкая после улицы к полумраку, постоял посредине теплушки, сотрясаемой чьим-то богатырским храпом, забрался на нары. Чтобы не помять погоны — недавно их выдали всему личному составу, — снял гимнастерку, с головой укрылся шинелью, но уже через десяток минут осторожно спустился на пол. Понимал: все равно не уснет. Отодвинул дверь настолько, чтобы можно было лишь сесть в ее проеме, свесил ноги наружу.
Поезд уже шел, и в лицо Антона ударила тугая струя воздуха, напоенного ядреным запахом пробуждающегося лета, тем самым неистребимым, знакомым с детства запахом, в котором смешалось все: благоухание цветущих садов и горьковатый привкус дыма ранних костров, свежесть молодого разнотравья и терпкость прелого навоза…
Поезд все заметнее набирал скорость. Позади остался Зареченск. Промелькнула, словно бы прилепленная к его окраине, древняя крепость, обнесенная невысокою стеною из красного кирпича. Загрохотал под колесами перекинутый через Оку железнодорожный мост. Ветер кудрявил на реке белопенные волны, и те бесконечной чередой катились к своей старшей сестре — Волге. И видно, такая уж была у этих волн колдовская сила — неудержимо и властно потянулись вслед за ними взбудораженные мысли Антона. Еще мелькали ажурные фермы моста, а он уже оказался дома. И мгновенно заныло, защемило сердце.
Вчера перед обедом Антон получил от матери письмо. Выдранный из тетради листок в косую линейку был испещрен пятнами — следы слез. А так как писала мать чернильным карандашом, многие буквы, а то и целые слова расползлись. И надо было напрягать зрение, чтобы разобрать и понять, о чем писала мать. А писала она о том, что Миша Золотарев погиб в Сталинграде и что его родителям прислали на вечное хранение орден Отечественной войны — им Мишу наградили посмертно. Но мама его этого ордена не увидела, потому что, как только прочитала похоронку, упала замертво: сердце-то было никудышное. Еще писала мать, что Гена и Петя работают хорошо, старший мастер цеха ими не нахвалится, да вот беда — оба много курят. Заканчивалось письмо, как всегда, мольбой о том, чтобы господь бог пощадил Антона, сохранил ему жизнь…
Гибель Миши потрясла Антона. Невозможно было поверить, еще труднее примириться с тем, что Миши больше нет и не увидятся они никогда.
Вот и Тоня давным-давно молчит. Тоже какое-нибудь несчастье? Или, наоборот, подвернулось ей счастье? Кто и что он, Антон, для нее? Четыре-пять мимолетных встреч, и все какие-то нескладные, бестолковые. Полуторагодичная переписка? Переписка, правда, настоящая: все, что было на душе дорогого, чистого, затаенного — так по крайней мере казалось Антону, — отдавала ему Тоня. Но тем не менее письма они и есть письма, иными словами, бумага, которая живого человека не заменит. А Тоня-то живая…
Прижимаясь плечом к дверному косяку, повернул голову внутрь вагона, скользнул взглядом по нарам, прислушался к мерному посапыванию на совесть потрудившихся людей. Вынул из полевой сумки самодельный блокнотик из серой оберточной бумаги, остро заточенный карандаш. Писать было трудно — теплушку трясло, качало, и буквы, словно пьяные, рассыпались в разные стороны, — но он терпеливо выводил строку за строкой. Иногда, беззвучно шевеля обветренными губами, читал про себя то, что получалось:
На третьи сутки, к вечеру, эшелон остановился на маленьком безымянном полустанке. Смены бригады тут никак быть не могло, а между тем в голову поезда прошел железнодорожный рабочий и отцепил паровоз. Почему? Зачем? Антон побежал к штабному вагону.
— Будем, начарт, разгружаться! Дальше — своим ходом. Туда!..
Антон проследил за вытянутой рукой Ганагина. Там, в той стороне, куда он показал, вполнеба полыхало багровое зарево.
Глава пятая
ВЗОРВАННАЯ ТИШИНА
Рассредоточился полк в березовой роще, в стороне от населенных пунктов. Была роща не очень широкой, зато вдоль вытянулась далеко-далеко, причем где-то, примерно в полукилометре, начинался в ней овраг, что было очень на руку Антону. С помощью выделенных из батарей огневиков специалисты службы артснабжения в крутых берегах оврага выкопали две глубокие ниши, в одной из которых уложили штабелями ящики с боеприпасами, в другую вкатили бочки с горюче-смазочными материалами. Сверху ниши замаскировали зелеными ветками и ажурными листьями папоротника — ими был усыпан весь овраг.
В полку шло и строительство землянок. Сочно чавкали топоры, пронзительно визжали пилы. Ломая сучья, с протяжным вздохом падали подрубленные под корень деревья. Дело подвигалось быстро. Вскоре в роще, куда люди заглядывали, быть может, лишь от случая к случаю, вырос целый земляной городок, обрамленный с двух сторон очень просторными и вместительными палатками. Одну занял штаб, в другой разместилась санчасть.
Кузнецовы, как и в Зареченске, поселились вместе. Землянка у них была небольшая, но уютная и удобная. Для каждого — по широкому, застланному солдатскими одеялами топчану, между ними поставленный на попа чурбак — получился превосходный стол. Дверной проем завесили плащ-палаткой. К жердяному потолку привязали пучки ромашек, мяты и других пахучих трав.
— Как в раю, Николаич, а?
— Что и говорить, Николай Кузьмич! Никогда не думал, что буду жить на фронте в этакой роскоши!
— Напрасно! Мы ж не пехота, мы, Николаич, все ж прислужники бога войны.
— Слышал я: бог такого калибра, как наш, в бою частенько оказывается и впереди пехоты.
— Тоже верно: бывает. А куда денешься? Назначение у нас такое: истребители танков. Но надо от этих проклятых танков и пехоту прикрывать. Так? Договорились. Давай-ка со спокойной совестью придавим минуток по триста. А?
— Могу и больше, — пообещал Антон.
Минувшую ночь он не смыкал глаз, да и день весь провел на ногах, — устал зверски.
Разбудил Антона глухой утробный рокот. Будто там, внутри земли, гигантские жернова дробили неподатливые булыжники. Слушал и не понимал: что это? Потом догадался: бьет артиллерия крупного калибра. Разбудил своего тезку:
— Слышите? Слышите?
— А-а… знакомая музыка. Еще надоест она, чего в ней…
Николай Кузьмич перевернулся на другой бок, снова заснул. Антон лежал с открытыми глазами и все слушал, слушал.
Оборвалась канонада разом — очевидно, отведенное на нее время истекло, — и стало тихо-тихо. Лишь путаясь в густых кронах берез, осторожно позванивал листвой непоседа-ветер, да иногда доносились, приближаясь или удаляясь, размеренные шаги часового. И все. Но утром, почти одновременно с протяжной командой «Подъем», веселым эхом прокатившейся от землянки к землянке, прилетел немецкий самолет-разведчик, завис над рощей, сотрясая ее монотонно-нудным тарахтеньем.