Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 14)
— Понял. Схожу.
Скрытый со всех сторон колючим шиповником, усыпанным начавшими подрумяниваться усатыми ягодами, Гафуров сидел на вывороченной бурей старой березе и, баюкая руку, тихонько тянул: «Ты-на-ты-на-ты-на, ты-на-ты-на-ты-на…»
В унылых, однообразных звуках столько тоски, что у Антона, которому и без того было невесело, защемило сердце.
— Болит, Абдулла?
Солдат от неожиданности вздрогнул и так растерялся, будто его застали на месте преступления. Попытался подняться, Антон придержал, сам присел рядом.
— Песня у тебя больно грустная.
Суженные темные глаза Гафурова остановились на лице Антона.
— Плахой жизнь, товарищ лейтенант.
— Значит, очень болит?
— Очинн. Тут! — коротким крепким пальцем ткнул себя Гафуров в грудь. — Серца.
— А-а… Беда какая? Неприятность? Что-нибудь дома?
— Балшой бида, товарищ лейтенант. Писмо ек. Жина иест, писмо ек!
— Ну, Абдулла, разве тебе одному нет? Полевая почта на новом месте нас еще не разыскала…
Глаза Гафурова, словно горячие угольки, слегка подернутые золой, снова уставились в лицо Антона и, видимо, увидели что-то такое, чего тот скрыть не сумел.
— Жина, товарищ лейтенант, гаварыл: жидать будым. Многа-многа писать будым. А гиде писма? Жина иест, писмо ек.
У Антона вспыхнула, но тут же, правда, и погасла сумасбродная мысль: уж не побывал ли его блокнотик в руках Абдуллы? Ведь он почти дословно пересказал два-три дня назад вписанное туда стихотворение. «Совсем спятил!» Вынул из кармана гимнастерки блокнотик, старательно, печатными буквами переписал стихотворение на чистый листок, протянул Гафурову:
— Разберешь? Поймешь?
Гафуров чуточку даже обиделся: как же не разберет и не поймет, если до войны закончил целых восемь классов? И с таким диким акцентом, что Антон с трудом узнавал свои же строки, стал неторопливо читать вслух:
Видимо, Гафуров стихотворение сразу все-таки не понял, потому что, беззвучно шевеля яркими, как у девушки, губами, прочитал его еще и про себя. Лишь после этого сказал негромко, но убежденно:
— Ай, товарищ лейтенант, якши!
— Прямо уж и якши, — безразлично-равнодушным тоном попытался скрыть свое удовлетворенное авторское самолюбие Антон.
— Якши, товарищ лейтенант, якши! — Не тая угрозы, Гафуров потряс листком в воздухе: — Жина писать будым!
Дни, отмеренные судьбою бывшему колхозному трактористу из-под Свияжска, а ныне водителю полуторки взвода боепитания рядовому Абдулле Гафурову, были уже сочтены, и выполнил ли он свое обещание — для Антона навсегда осталось тайной.
11 июля вечером на поляне за штабной палаткой состоялся общеполковой митинг. Первым на грузовую машину ЗИС-5, у которой откинули борта и таким образом превратили в импровизированную трибуну, поднялся майор Хибо.
— Товарищи бойцы и командиры! Товарищи противотанкисты! Неделю назад, на рассвете, советские войска мощнейшей артиллерийской контрподготовкой сорвали время начала наступления врага на Курск, к которому готовился он так долго и так тщательно. И вот уже целая неделя перемалывается его живая сила и техника. А теперь и наш час настал! Получен приказ: вступить в бой. И мы кровью, а если потребуется, и самой жизнью должны доказать свою любовь к социалистическому Отечеству, свою преданность ленинской партии. Нам выпала, товарищи, большая честь: мы придаемся мотострелковой бригаде гвардейского танкового корпуса, задача которого: войти в прорыв со второй оборонительной полосы противника, развивая наступление в направлении города Орел…
Вслед за Хибо на грузовик поднялся Елизаров. Щеки его пылали — волновался. Но он и не скрывал этого, с этого и начал:
— Трудно, товарищи, быть спокойным, потому что все мы с вами знаем или догадываемся: назрели события исключительной важности. Ведь по всему видно: фашисты решили взять реванш за Сталинград. Но вот известна ли им, фашистам, наша русская поговорка: по чужую голову идти — свою нести? Есть и другая: кто с мечом к нам идет…
Не дослушав Елизарова до конца, Антон стал пробираться к автомашине: замполит полка капитан Тульмин предупредил его еще днем, что ему тоже надо обязательно выступить. Антон и сам понимал — надо, и не только потому, что должность обязывала, но и потому, что чувствовал внутреннюю потребность сказать свое самое заветное, самое сокровенное товарищам по оружию. Но вот взобрался на «трибуну», увидел выжидательно-строгие лица сотен людей, и все заранее подготовленные слова — складные, нужные, умные, — все они мгновенно забылись, и вместо них сказал другие:
— Пока у меня бьется сердце, пока держат ноги и есть в руках сила, я до последнего вдоха буду драться. За свой народ. За родную землю. За родное небо. — Не спеша, как бы про запас, втянул в себя воздух, резко расправил плечи, стиснул кулаки: — Клянусь!
Березовую рощу противотанкисты покинули после захода солнца. По полевой дороге, через лощинку, где там и сям лохматились нити пока еще несмелого тумана, выбрались на большак.
Машины шли с потушенными фарами. В «виллисах», с прицепленными к ним орудиями, и в кузовах грузовиков на первых порах держалась напряженно-выжидательная тишина. Лишь когда роща осталась километрах в десяти позади, даже, пожалуй, больше, люди постепенно оживились. И вот кто-то, пряча в рукаве гимнастерки весело мерцающий огонек, задымил цигаркой, кто-то зевнул с таким наслаждением, что сосед озабоченно предупредил:
— Свернешь скулу-то!
В ответ беззлобно:
— Пусть у Гитлера свернется.
— Ему, людоеду, что, он вегетарианец…
Врывается в беседу третий голос, сердито шипит:
— Тш-ш, вы! Нашли о чем…
В разговор вступали и другие бойцы. Говорили обо всем. О местах родных, отеческих. О женах, ребятенках и любимых. О том, что полнолуние было три дня назад, оттого и темень такая. О чем угодно говорили, лишь не о предстоящем бое. Но думали о нем. Только о нем. И не просто думали — уже жили им. Ибо, окончательно освоившись в новой обстановке, и сами поняли, и безошибочный «солдатский телеграф» донес: не один их полк идет на передовую и не они первые прокладывают туда дорогу. Впереди, надежно скрытая непроницаемым пологом ночи, шагает пехота. И позади большак не пустует. Вытянулись по нему войска от горизонта до горизонта. Мягко шуршат резиновыми шинами тяжелые минометы. Пружинисто подпрыгивают на кочках полковые пушки-трехдюймовки. За ними — стодвадцатидвухмиллиметровые гаубицы. Идут самоходные артиллерийские установки. Идут танки. Силища идет!
Около полуночи противотанкисты достигли небольшого соснового леска. Батареи, обогнув его, ушли дальше, к своему позиционному району. Тыловые подразделения свернули в лес — здесь должен был находиться второй эшелон.
— Устроишь, начарт, своих, — торопливо распорядился Ганагин, — и сразу в штаб! Будешь со мной держать связь.
— С вами? А вы куда же?
Ганагин ткнул указательным пальцем в сторону передовой:
— Выдвинусь с оперативной группой.
— Товарищ капитан, — умоляюще начал Антон, но Ганагин даже слушать его не стал.
— Слышал приказ? Устроишься — и в штаб! Действуй!
В лесу оказалось еще темнее, чем в поле, того и гляди, выдерешь о сучья глаза. Отыскивая подходящие места для машин, артснабженцы разошлись в разные стороны: Затосов — в одну, Диденко — в другую, Антон — в третью. Ему первому и повезло — нащупал укромную полянку, где и развернули пункт боепитания, расчистили к нему, насколько это было возможно, подъездные пути.
— Когда рассветет, ящики разложить отдельно. Слышишь, Вадим? Следи, чтобы батарейцы не забрали вместо снарядов гранаты, патроны или наоборот. Слышишь? Ну командуй тут, обживайся, а я — к Диденко. Посмотрю, как он со своей мастерской.
Приход Антона явно обрадовал Диденко. Стукнул каблуками, лихо приложил руку к пилотке, с удовольствием доложил:
— В наших войсках, товарищ техник-лейтенант, полный порядок. Осталось только над «летучкой» маскировочную сеть натянуть.
— Может, помочь?
— Да вы что, товарищ техник-лейтенант!
— Ладно. Прикрой-ка, посмотрю.
Диденко с готовностью задрал подол гимнастерки, Антон, присев на корточки, чиркнул спичкой, веселый язычок пламени осветил циферблат наручных часов.
— Без четверти два! Полетел я, Диденко!
Клейкие иголки сосенок жгуче покалывали щеки, лезли в глаза и нос, но Антон, не обращая внимания на довольно чувствительную боль, рвался напрямик, в ту сторону, где должен был располагаться штаб полка.
Проклюнулся рассвет. Небо заметно очистилось, приподнялось выше, обозначились стволы деревьев, до этого спрессованные темнотой в сплошную непроницаемую стену, показался и штабной блиндаж, но до него Антон так и не добрался. Навстречу ему рванулся «виллис», не успел остановиться, как из него выпрыгнул ординарец Ганагина — курносый, еще безусый паренек.
— Товарищ техник-лейтенант, а я вас жду, жду. У нас стереотруба разбилась. Товарищ капитан приказал немедленно другую.
— Сколько ждешь?
— Минут десять, а может, и все пятнадцать!
— Наверстаем. Держи вон туда, на склад.
К начальнику штаба Антон примчался за четверть часа до начала артиллерийской подготовки. Был уверен, получит нахлобучку за опоздание, а вышло наоборот.