Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 15)
— Уже? — вроде бы даже удивился Ганагин. — Молодец! Вот-вот начнется…
Заверещал телефонный аппарат.
— Товарищ капитан, Первый! — поспешно протянул трубку телефонист. Был он в годах, успел вдоволь на своем веку потрудиться, ибо даже при тусклом и колеблющемся свете коптилки, смастеренной из гильзы от зенитки, на его руках четко вырисовывались взбугренные вены.
«Шахтер? Молотобоец? А может, землекоп?» — гадал Антон и одновременно прислушивался к разговору Ганагина с майором Хибо. Тот сейчас находился на НП командира стрелкового полка, поддерживаемого противотанкистами, и был, видимо, сильно возбужден. Словно бы заранее не веря в то, что ему доложат, выпытывал:
— Как там у вас дела? Дела, спрашиваю, как, дела?
— Все в порядке. Кузнецов вот новую стереотрубу приволок. Меняет.
— В порядке? Точно? И у нас пока — полный ажур…
— Вот именно: пока, — уже самому себе проговорил Ганагин и вернул трубку телефонисту. — Пока… Дело сделал, начарт, установил? Можешь…
— Товарищ капитан!
— Опять двадцать пять! Нет, вы посмотрите на него! — обратился Ганагин сразу ко всем членам своей опергруппы — наблюдателю, начальнику связи, тому же телефонисту. — Посмотрите на этого человека! Он думает, нас тут медом кормить будут. А? Думаешь? — Распорядился: — Засекай время, даю час. Ровно через час сгинь! Без напоминаний. И не мельтеши. Теперь недолго, вот-вот начнется…
Однако это «вот-вот» (всего-то считанные минуты) тянулось невыносимо медленно. Казалось, время застыло на месте. Антону стало в блиндаже невмоготу, выбрался наружу.
На воле на него пахнуло пряным запахом нескошенных трав, луговой сыростью и речной свежестью. Самой реки — курился густой туман — не было видно, но Антон знал, что до нее недалеко и что как раз по ней проходит граница переднего края. Дальше, на противоположном берегу, противник. В темноте он воевать не любит — на чужой земле в темноте каждый куст стреляет, — тем не менее бодрствует. С пунктуальной точностью через каждые десять минут ухает дежурная пушка. Обливая землю мертвенным светом, одна за другой вспыхивают ракеты. Иногда остывший за ночь воздух прошивают пунктирные строчки трассирующих пуль. А у нас тихо-тихо, до такой степени тихо, что Антон недоуменно озирается вокруг. Как же так? Ведь войск с вечера подтянулось — сосчитать невозможно! Неужели фашисты абсолютно ничего не слышали, не заподозрили? Неужели не понимают, что означает эта неправдоподобная тишина, не предчувствуют скорой грозы?
Вычерчивая в небе светящуюся дугу, взвивается очередная ракета. И будто гром над самой головой — это ударила тяжелая артиллерия. Ударила столь дружно, что отдельных выстрелов не различить, они слились, потонули в общем грохоте. Одновременно с пушками заговорили «катюши». Их огненные кометы рвались вперемежку с минами, снарядами, и над затянутой предутренним туманом местностью взвихрилось багровое зарево. И, как живая, тяжко застонала, вздрогнула, вздыбилась земля.
А потом волна за волной пошли «петляковы». На вражескую передовую, круша и сминая на ней все, что могло еще уцелеть от артиллерийского обстрела, обрушились бомбы.
Антон кубарем скатился в блиндаж:
— Началось, товарищ капитан! Началось!..
Глава шестая
ТАКОЕ НИЗКОЕ НЕБО
Ни тогда, 12 июля сорок третьего года, ни впоследствии точно установить Антон не мог: сколько же времени на их участке фронта продолжалась артиллерийская подготовка? Одни утверждали, что двадцать пять минут, другие — дольше, гораздо дольше. А он лишь хорошо запомнил, что первые залпы громыхнули перед восходом солнца. Небо посветлело, раздвинулись дали полевые, и с поросшего чахлым кустарником отлогого холма, где находился НП Ганагина, открылись широкие пойменные луга, прорезанные извилистой рекой, за которой, по самому горизонту, тянулись занятые гитлеровцами главенствующие высоты. Антон знал, что первоочередная задача стрелкового полка — овладение как раз этими высотами. Поначалу ему задача представлялась весьма сложной — впереди река, хоть и изрядно пересохшая, сплошные минные поля, главное же, разумеется, — хорошо вооруженный противник.
Но теперь, при виде того, как наши пушкари и летчики крушат передний край фашистской обороны — сплошная стена вздыбленной земли, дыма и огня, — у Антона отпали всякие сомнения. Не просто трудно, а невозможно было представить, что после столь сокрушительного удара немцы сохранили еще способность оказать какое-либо сопротивление. Действительно, когда канонада наконец оборвалась, на вражеской стороне не улавливалось и малейших признаков жизни. Зато с нашей стороны, обтекая холм с НП Ганагина слева и справа, двинулись дотоле таившиеся в балке и перелеске тридцатьчетверки, окутанные сизоватым дымком, а за ними — нестройные цепочки пехотинцев. Вдруг головной танк неуклюже развернулся боком и застыл на месте. Антон недоуменно впился в него глазами: что случилось? А из танка уже начали выбиваться зловещие струйки дыма. Вскоре загорелась вторая тридцатьчетверка, там и сям появились вырванные из цепи бегущих стрелков неподвижные бугорки. И только тогда дошло до Антона: фашисты открыли ответный огонь. Сначала нестройный и почти неслышный, он нарастал с ужасающей быстротой, и вот уже заколыхался, утробно загудел воздух, и местность вокруг покрылась черными земляными султанами.
«Как же так? — непонимающе крутил головой Антон. — Как же?»
А снаряды с минами — их разрывы слились в сплошной гул — ложились все кучнее, все ближе. Начали надсадно рваться и бомбы — налетели «хейнкели», «юнкерсы». Одна из бомб угодила в реку, над нею взметнулся огромный столб воды и тотчас запламенел, подожженный пока еще невидимым солнцем.
Из блиндажа выглянул Ганагин:
— Красуешься? Марш вниз! Мальчишка!
Пристраиваясь рядом с телефонистом на пустой ящик из-под снарядов, Антон обиженно глянул на начальника штаба: чего он так? за что? А тот, наклонив голову, уже прильнул к стереотрубе, затем, видимо чувствуя на себе колючий взгляд Антона, не оборачиваясь, все так же зло выговорил:
— Храбрость не терпится показать? Еще успеешь, продемонстрируешь. — И резко изменившимся голосом: — Ого, поперли! На посмотри!
Насупленный и нахохленный Антон приложился глазом к окуляру, вздрогнул. Фашистские танки! Поводя стволами, будто принюхиваясь, они выползали из-за заречных высот и тут же деловито растекались по всему полю. До них было еще порядочно, однако благодаря оптическому прибору, сократившему расстояние в несколько раз, Антон отчетливо и ясно, словно на ладони, видел не только сами танки, но и облепивших броню автоматчиков в тускло поблескивающих касках.
— Налюбовался? — горячо дыхнул в ухо Антона Ганагин. — Вот так!
Он, видимо, хотел снова сам пристроиться к стереотрубе, но в блиндаже зазуммерило, и телефонист, откинувшись от аппарата, торопливо позвал:
— Товарищ капитан, Первый!
— Да, да, — отвечая на вопрос Хибо, закричал в трубку Ганагин, — да, вижу! Поперли!! Плохо слышно? Хорошо, говорю, вижу, прут вовсю! Да, наш черед, да!..
«Наш черед, — эхом отозвалось в Антоне, — наш черед», и сразу освободился от внутреннего оцепенения, которое сковало его после артиллерийской подготовки. После нее пошло все не так, как его учили, как показывали в кинофильмах, описывали во многих книгах: безудержной атаки не получилось — она захлебнулась; противник смят и деморализован не был — сам перешел в яростную контратаку. Подобное не укладывалось в голове. И в то же время Антон подспудно сознавал, что иначе и быть не могло. Иначе какой смысл в них, противотанкистах, здесь? Чтобы отсиживаться в своих окопчиках, не ввязываясь в дело? Абсурд! Раз выдвинуты на самый передний край, значит, нужны. Значит, просто еще не их черед. А теперь вот пришел. Пришел!
И сейчас в блиндаже, и когда выбирался из него наружу, своих боевых товарищей Антон не видел и видеть не мог — на совесть закопались, замаскировались, — но он знал, что они где-то здесь же, недалеко от холма, по левую и по правую сторону. А потому был твердо убежден, что не чьи-либо, а именно их пушки дружной скороговоркой вспороли ненадолго установившуюся было вслед за артподготовкой тишину. Правда, сюда, в блиндаж, выстрелы доносились приглушенно, тем не менее от все нарастающего грохота заныли барабанные перепонки. Впрочем, очень скоро Антон сообразил, что для сорокапяток это слишком — не та мощь, что к ним наверняка подключилась артиллерия более солидных калибров. И минометы, наверно, лупят. И вражеские танки, конечно, тоже не молчат.
Так оно в действительности и было. В бой вступили все огневые средства, сосредоточенные на этом участке фронта. Не осталась бездеятельной и авиация. Налетели размалеванные черными крестами самолеты, проутюжили наш передний край бомбами, полоснули из «эрликонов», Пошли на второй круг. С пронзительным звоном разрезая бездонную синь неба, тут их перехватили краснозвездные истребители, ударили из пулеметов. В воздухе мгновенно завязалась такая круговерть, что трудно было уследить, где советские самолеты, где немецкие, кто на кого наседает.
А здесь, на земле, уже настоящее пекло. Горели вражеские танки. Навсегда умолкли раздавленные ими наши пушки. Все гуще и гуще рвались снаряды с минами, били автоматы.