Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 17)

— В казенник, товарищ лейтенант, угодил фашист, заклинило затвор. Выручайте.

Затвор безуспешно пытались открыть Диденко с Бухариным.

— Подождите, хлопцы, помогу! — крикнул Антон. И Гайнуркину: — Жми, сержант, обратно на батарею. Сколько мы еще провозимся, а ты можешь быть там нужен вот как! — Провел ребром ладони по горлу. — Жми! Отремонтируем — сам привезу!

Антон засучил рукава гимнастерки, вооружился молотком, отверткой, ключами, и через четверть часа его уже нельзя было отличить от рядового артмастера: волосы в бисеринках пота, лицо — в жирных масляных пятнах, на руках — багровые ссадины, одна из них кровоточила.

— Смазать бы чем, товарищ техник-лейтенант, — посоветовал Диденко, — а то заражение…

— Работай! — раздраженно процедил сквозь зубы Антон.

Злился он на все на свете. И на того гада фашиста, который так врезал в пушку, что еще неизвестно, удастся ли привести ее в порядок, и на Шишкова — угораздило в столь горячую пору оказаться по своей же дурости в госпитале. А еще Антон злился на Затосова. Утром, в самом начале боя, сюда, во второй эшелон полка, залетел шальной немецкий снаряд. Особо большой беды он не наделал — пострадал только один человек. Но этим человеком — надо же! — оказался как раз Затосов! Правда, военфельдшер Хилюков, перевязавший рану, заверил, что ничего опасного нет, осколок рассек на лбу лишь мягкую ткань, однако от этого не легче — человек-то вышел из строя. По рассказу того же Хилюкова, Вадим сидит сейчас в палатке медпункта и тихонечко постанывает. А он так нужен, из-за него ему, Антону, ровно белке в колесе, крутиться приходится. И, сознавая свою несправедливость — сам искал себе работу, сам рвался во все стороны, Затосов тут был совершенно ни при чем, — Антон злился еще пуще.

В конце концов он не выдержал. Наспех вытер перепачканные руки, побежал в медпункт. У входа в палатку встретился с Дежневой. Под глазами у нее — синие круги, губы поблекшие.

— Я, Вера, к Затосову. Как он? Не особенно серьезно? Войти можно?

Вера смотрела на Антона так, словно узнавала его медленно и трудно.

— Опоздал…

— В санбат отправили?

Уголки поблекших губ девушки растянулись, судорожно задергались длинные влажные ресницы. Она поспешно отвернулась, высморкалась, затем сердито, с вызовом спросила:

— Если с царапинами отправлять, кто воевать будет? — и тут же извинилась: — Ой, Антон, голова идет кругом, не сердись. Ушел он. К себе во взвод. Только что. Разминулись вы.

— Спасибо, Вера. Спасибо!

Если беда в одиночку не ходит, то и радость любит быть в компании. Надолго ли отлучился Антон, а пушку без него успели починить.

— Готовьте, товарищ техник-лейтенант, — состроил плутоватую рожицу Диденко, — по второй медали.

Бухарин все с той же, как и утром, скупой улыбкой поправил:

— Лучше уж сразу по ордену!

Мастера шутили, Антон же досадливо тер лоб: зачем отпустил Гайнуркина? Нет, то, что отпустил, — это правильно, в поредевших расчетах каждый человек сейчас позарез нужен, да, здесь никакой ошибки, а вот «виллис» надо было задержать, ибо на чем теперь тащить пушку на передовую? Малость поколебавшись, распорядился:

— Диденко, Бухарин, цепляйте к «летучке»! И кого-нибудь за Затосовым. Живо! Гафуров, в машину!

Когда прибежал Затосов, Антон уже сидел в кабине.

— Вадим, как ты? — Не дожидаясь ответа, сказал: — Останешься за меня. Водителя от полуторки со снарядами ни на шаг! Понял? И сам будь наготове. — С треском захлопнул дверцу: — Трогай, Абдулла!

Ехали на предельной скорости, на рытвины, кочки не обращали внимания. Впереди с новой силой разгорался бой — передышка кончилась. Чем ближе к огневым позициям, тем все отчетливее становилось уханье орудий, минометов, и вот уже слышно, как, захлебываясь в ярости, строчат автоматы, гулко щелкают карабины.

— Гони, Абдулла! Гони!..

Только выскочили из ельника, впереди, в считанных метрах, жахнул снаряд, и комья сухой земли диковинным фонтаном взметнулись в воздух. Не успела машина поравняться с еще дымящейся воронкой, снова разрыв — на сей раз уже сзади.

— Сворачивай! — заорал Антон. — Туда!

Гафуров обеими руками до отказа крутанул баранку, «летучка» заскрипела, застонала, угрожающе накренилась на одну сторону, однако же выровнялась, суматошно подпрыгивая, помчалась по невспаханному полю к лощине, примеченной Антоном еще утром. Лощина была не очень широкая, зато довольно глубокая, для глаз противника недоступная. Пользуясь этим обстоятельством, в ней сосредоточились наши пехотинцы, готовясь к очередной атаке. Естественно, вторжение в их владения чужой машины им не понравилось, потрясая над головой пистолетом, к ней подбежал с белесыми бровями и изуродованной сизым шрамом щекой пожилой старший лейтенант:

— Куда, в душу твою мать? Фрицев наводишь. Застрелю!

Антон выпрыгнул из кабины, показал взглядом на пушку.

— А-а, — сразу отошел старший лейтенант, тем не менее снова покрыл Антона матом. — Тогда другое дело. Куда ее?

Антон объяснил и просто так, на всякий случай, сказал!

— Может, поможете, товарищ старший лейтенант?

Тот неожиданно охотно согласился:

— А чего бы нет? — Крикнул: — Филюшкин! Младший лейтенант! Взвод сюда!

Боясь, как бы старший лейтенант не одумался и не отменил свое решение, Антон мигом отцепил от «летучки» орудие, его сейчас же облепили солдаты-пехотинцы, покатили по дну лощины в сторону огневых позиций. Катили с шутками, прибаутками, подначиваниями. Радовались: хоть пушчонка не ахти какая, а все наступать под ее прикрытием будет сподручнее.

Между тем огневая дуэль советских и немецких войск набрала полную силу. Все, что могло жечь, крушить, убивать, пустили противники в ход — пушки и танки, пулеметы и самолеты.

Мины немецкие падали особенно густо, и пехотный старший лейтенант, предварительно вывернув наизнанку печенку, селезенку, все потроха Гитлера, сказал Антону, который вместе с солдатами только что вернулся с огневой артиллеристов в лощину:

— Слышь, лейтенант, их козыри — «скрипачи» долбают. Ну шестиствольные минометы.

Желая показать, что он не такой уж и салага, как, по всему видать, считает его старшой, что тоже успел изрядно понюхать пороху, Антон ответил:

— А еще их окрестили «ишаками». Во, во, за этот истошный вопль.

Но старшему лейтенанту было уже не до «ишаков», или как их там. У него резко выступили скулы, под туго натянутой кожей возбужденно забились твердые комочки, глаза сияли. Недоумевая, что бы такое могло значить, Антон проследил за взглядом своего собеседника. Вон, оказывается, в чем дело! Левее ельника, на верхнюю кромку косогора, выскочили «катюши», с их ажурных ферм сейчас же сорвались эрэсы, и через какие-то секунды по всей передовой неприятеля покатились огненные валы.

— Ух, туды твою! — восхитился старший лейтенант. — Как боги! Филюшкин, Котрикадзе, приготовиться к атаке! — Торопливо сунул Антону сухую, горячую руку: — Бывай, лейтенант. Теперь немцу не до твоего драндулета.

Не успела «летучка» тронуться с места, сзади донесся угрожающий, умоляющий, ликующий — все это одновременно — гортанный голос:

— Впе-еред! За Родину, впере-е-ед!..

«Наверняка Котрикадзе», — решил Антон и высунулся из машины, чтоб взглянуть, как он выглядит, этот самый Котрикадзе. Но цепочка пехотинцев уже перемахнула через гребень лощины, и оттуда, из-за гребня, теперь накатывалось, нарастая, ожесточаясь:

— Ур-ра! Ур-р-р-а-а!..

Гафуров по-детски, трубочкой, вытянул губы:

— У-юй!

— Поехали, Абдулла!

Когда выбрались на дорогу, Антон велел сбавить скорость, стоя на подножке кабины и придерживаясь руками за открытую дверцу, оглядывал то место, где гитлеровские артиллеристы взяли машину в вилку и где, спасаясь от неминуемой беды, пришлось удирать в лощину. Гофрированные следы шин четко отпечатались на невспаханном поле, и было видно: там, где «летучка» свернула с дороги, сейчас зияла внушительная воронка, окаймленная комьями жирной, поблескивающей антрацитом земли.

Антон показал Гафурову на воронку, и губы солдата снова вытянулись в трубочку. Но если в первом случае, при атаке друзей-пехотинцев, его «у-юй» выражало неподдельное одобрение и восхищение, то теперь — столь же неподдельное удивление и радость, что вот так просто удалось увильнуть от верной смерти.

— Симатка был бы, товарищ лейтенант.

— Что, что?

Гафуров постучал костяшками пальцев о баранку:

— Ну яйцо чмок, чмок.

— А-а, — догадался и засмеялся Антон. — Пожалуй. Ладно, газуй.

Полевая дорога — ровная, накатанная, движения — никакого, и «летучка», обдуваемая встречным ветром, беспрепятственно летела вперед. Еще немножко — и она ворвалась бы в спасительную чащобу быстро надвигающегося леса. Но раздался сухой короткий треск, будто кто-то очень сильный и злой рывком разодрал кусок холста, с головы Антона сбило пилотку, а Гафуров мгновенно обмяк, навалился грудью на баранку. Шальной осколок от разорвавшейся невдалеке мины угодил ему в висок, и он не успел даже ахнуть. Значит, остановил машину не он, остановил Антон, хотя ни тогда, ни потом решительно не мог вспомнить, как это сделал. Но как бы то ни было, «летучка», надрывно взвизгнув тормозами, застыла на месте. Осторожно передвинув еще теплое тело Гафурова на свое место, Антон сел за руль, затем, не заботясь о том, что брюки его зальет кровью, положил голову Гафурова себе на колени, включил зажигание, нажал на стартер… И все это настолько неестественно спокойно, словно в обличье Антона действовал бездушный робот. На самом деле его душа надрывалась от боли.