Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 18)

К середине дня весь полк втянулся в бой, за исключением первого взвода второй батареи. И потому Антон несказанно удивился, когда со своего НП ему позвонил Ганагин и приказал немедля подбросить младшему лейтенанту Назарову бронебойных и подкалиберных снарядов. Как же так, не сделано ни единого выстрела — и снарядов? Да к тому же Назарову они, скорее всего, едва ли понадобятся. Его пушки были установлены в таком месте, где вражеским танкам, хоть тресни, не пройти. Слева, насколько хватало глаз, заросшие камышом болота — там и пехтуру-то засосет с головой. Справа — старая дубовая роща. Правда, вдоль грейдера, на полосе шириной метров на сто — сто пятьдесят, немцы для каких-то надобностей — то ли на дрова, то ли для блиндажей — деревья вырубили, но сделали это зимой, и остались высокие толстенные пни — что твои ежи. Весь расчет противника мог быть на сам грейдер, проложенный между дубравой и болотом. Однако у реки грейдер обрывался, ибо мост был разрушен, без моста же тут делать нечего — глубоко. Но вот, видимо, что-то такое там случилось или должно случиться, раз начальник штаба распорядился пополнить взвод боеприпасами.

Антон решил послать Затосова, хватит ему нянчится со своей царапиной, пора честь знать, за дело браться. Вероятно, Затосов и сам понимал это, потому что с подчеркнутой торопливостью зашагал к загруженной снарядами полуторке. Однако чем ближе подходил к машине, тем медленнее и неувереннее становились его шаги, затем начал покачиваться, будто пьяный. Даже издалека было видно, как суматошно дрожали его руки.

— Сто-ой! — закричал Антон, бросился к грузовику, отшвырнул в сторону Затосова, скомандовал водителю: — Трогай!

Сначала машина бежала уже через изрядно поднадоевший ельник, выскочив из него, взяла по опушке вправо, пересекла овраг, круто срезанные берега которого, словно лицо оспинами, были сплошь испещрены гнездами стрижей, потом покатилась по извилистой балке и, наконец, стала подниматься в горушку, на самой вершине ощетинившуюся густым подлеском. Здесь, у леска, и встретили грузовик артиллеристы взвода во главе с сержантом, похожим на Гафурова — то же смуглое скуластое лицо, тоже слегка раскосые и необыкновенно живые агатовые глаза.

— Татарин?

Сержант озадаченно глянул на Антона, затем на себя, на всякий случай поправил на голове пилотку, одернул под ремнем выгоревшую добела гимнастерку.

— Чуваш, товарищ лейтенант… Васильев. А вам зачем татарин? — Торопливо добавил: — Дальше, товарищ лейтенант, понесем сами.

— Машина не пройдет?

— Почему? Дорога есть, во-он. Демаскироваться нельзя.

— А-а… Где Назаров?

— Надо к нему? — Сержант стрельнул в Антона испытующим взглядом, тут же отвел его, крикнул одному из солдат, которые, вытянувшись цепочкой, уже перекидывали из рук в руки увесистые ящики: — Седых, ефрейтор Седых, проводи лейтенанта к командиру.

Кряжистый, широкогрудый, с дубленным всеми ветрами и вьюгами лицом, Седых наверняка успел разменять пятый десяток. Но походка по-таежному легкая и бесшумная.

— Иди, однако, сынок, за мной.

Не успел Антон сообразить, что же ему делать — отчитать ефрейтора за столь вопиющую вольность или махнуть рукой? — как Седых уже скрылся в кустах. Волей-неволей пришлось его догонять.

На выходе из подлеска Седых спрыгнул в глубокую, в полный профиль, траншею и через какую-нибудь минуту привел Антона к Назарову.

— Однако, командир, к вам. А я пошел.

Назаров проводил солдата огромными задумчиво-печальными глазами, затем поднял их на Антона.

— Насчет пушек поинтересоваться, начарт? — Показал в сторону дубовой рощи. — И комбат тоже там. Раненый он. Со взводом Семейкина.

Был Назаров тем самым Ванюшкой, для которого на каждом шагу камушки. Если в полку случалось какое-то ЧП, люди заранее знали: это в первом взводе второй батареи. Чья машина еще там, в Зареченске, при первом же выезде на боевые стрельбы врезалась в телеграфный столб так, что радиатор в лепешку? Чей «виллис» минувшей ночью разнесло вдребезги на противотанковой мине? Да все из того, из первого взвода второй батареи! Ну ладно, виновники всех этих ЧП рядовые. Но ведь сам командир тоже выкинул коленце, и еще какое!

Проводил он с личным составом перед началом боевых действий последнее занятие. Вдруг один солдат, его фамилию Назаров и запомнить не успел, ибо тот прибыл в батарею два дня назад, вот этот солдат во время перерыва небрежно пнул ногой колесо сорокапятки, презрительно скривил тонкие бледные губы.

— Рази ж пушка? Пикалка! По воробьям пулять. И то на пять сажен. Дальше-то хрен попадешь.

Солдаты насторожились, приумолкли. Ни слова не сказал и Назаров. Сначала не сказал. Потом хрипло, отрывисто распорядился:

— Сержант Васильев, построить всех! Выкатить орудие на бугор! Снаряд! Бронебойный!

С бугра, который до сей поры скрывал их от противника, солдаты увидели: за нейтральной полосой, чуть ли не у самого горизонта, взад-вперед сновало едва приметное рыжеватое пятнышко — то ли лиса мышкует, то ли гитлеровец обрыв провода ищет или, может, установку мин проверяет. Присмотрелись получше — гитлеровец. Но он же так далеко! Его и из снайперской-то винтовки, пожалуй, первой пулей не положишь, а лейтенант захотел из пушки, да еще не осколочным снарядом — бронебойным. Значит, должно быть прямое попадание!

Люди шеи вытянули, дыхание затаили. А когда хлестнул выстрел и фашист, опрокинувшись, застыл на месте — грянуло ликующее «ура».

По-другому отнесся к этой истории командир полка. Ведь если бы немцы успели засечь выдвинутое на бугор орудие, то могли запросто накрыть весь взвод. К счастью, такого не случилось, и потому от должности, как намеревался сделать сгоряча, Назарова не отстранил. Однако был по отношению к нему постоянно настороже, следил за каждым его шагом: как бы не прославился еще какой-нибудь «художественной самодеятельностью». Словом, и до того-то весьма шаткое доверие к незадачливому командиру взвода стало еще более зыбким. Поэтому, когда артиллеристы двинулись на огневые позиции, Назарову отвели наименее опасный, как донесла разведка, наименее ответственный участок.

Но бой есть бой, и предугадать весь его ход не каждому дано. Разумеется, опытный, умный, думающий командир взвесит, рассчитает все заранее, и не противник, а он противнику навяжет свою волю и будет действовать так, как ему выгоднее, удобнее, что в конце концов и обеспечит успех. Однако, четко уяснив заблаговременно общую картину боя, предвидеть все его детали, которым счета нет, не в состоянии и такой командир. И тут очень многое зависит от его способности своевременно внести необходимые коррективы.

В том, что Хибо неспроста распорядился подбросить в первый взвод второй батареи бронебойных и подкалиберных снарядов, сомнений не было. Но вот чем при этом он руководствовался — Антон уразуметь никак не мог. Сколько ни всматривался в передний край противника, поводя из стороны в сторону бинокль, ничего особенно подозрительного не замечал. На левом и на правом флангах по-прежнему шел бой: содрогаясь, глухо стонала и охала земля, будто ее колотили гигантскими цепами. Здесь же — тихо, безмятежно. Однако что-то ведь назревало, что-то все-таки должно было произойти, раз и лучший вот в полку расчет Гайнуркина по приказу Хибо подтянулся ближе к Назарову, и начальник штаба все чаще, все тревожнее запрашивал:

— Как у вас там?

Назаров выхватывал из потной руки телефониста трубку:

— Нормально, товарищ Второй.

Верно, нормально. Тогда в чем же, черт возьми, дело!

— А, Олег?

Огромные глаза Назарова, в которых выражение постоянной доброты и легкой грусти сейчас было притушено лихорадочным блеском, задумчиво остановились на Антоне. И так же задумчиво, неторопливо ответил:

— Ни там, ни там фрицы не прорвались. А сами по морде получили. Теперь, выходит, попробуют здесь…

Шаркая крутыми плечами по стенкам окопа, Антон быстро зашагал к лесочку. Пора было возвращаться в свой второй эшелон.

Он уже был в конце хода сообщения и приготовился выпрыгнуть из него, когда услышал сзади пронзительный голос Назарова:

— Во-оздух! Ложи-и-и-сь!

Ясно, предупреждал Назаров об опасности своих, но Антон тоже послушно присел на корточки. И тут же подумал: а зачем? Траншея-то ему с головой. Да и других противотанкистов фашистские стервятники черта с два увидят. Так закопались, замаскировались — лучше, наверное, не бывает. И когда успели? Ведь в их распоряжении была единственная ночь и та неполная. Но вот смогли. Сколько временной, Антон, пробыл на огневой позиции? Минут пять, не меньше. Успел вдоволь налюбоваться работой артиллеристов. Пройдешь с пушками рядом — не сразу заметишь.

«А как полуторка?» — спохватился Антон и, вспомнив, что грузовик надежно прикрыт сверху кронами деревьев, успокоился, поднялся на ноги. Стремительно нарастал рев вражеских самолетов. Они выметнулись оттуда, из-за высоток, и, устремясь в пике, посыпали на наши траншеи бомбы, ударили из пушек, резанули пулеметными очередями. И сейчас же между ними, выше, ниже, закудрявились облачка зенитных снарядов. Одно такое облачко вспыхнуло перед носом ведущего «фоккера», он задымил, перевернулся через спину, все ниже наклоняясь к земле, потянул обратно, в свою сторону. Передовая на несколько мгновений притихла. Люди следили: дотянет? не дотянет? Прочертив небо дегтярным шлейфом, самолет врезался в высотку. Грохнул взрыв, вслед за которым всплеснулся багрово-сизый шар.