Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 20)

— Хор-рош! — одобрил Седых и попросил осколочный, чтобы, если откинется люк, сразу накрыть вражьих танкистов, не дать им, ровно тараканам, прыснуть во все стороны.

Яшин с осколочными снарядами лежал тут же, возле орудия, — Антон притащил его заблаговременно, — и надо было только нагнуться. Но рядом, как раз где стоял Седых, вспучился уродливый горб земли. Взрывная волна крутанула Антона в воздухе, выкинула с огневой. Он мгновенно вскочил и, так как правая нога, перебитая пониже колена, не слушалась, поскакал к орудию на одной, на левой.

— Седых! Отец!..

Седых не было. На дне смрадной воронки тлели лишь лоскуты то ли гимнастерки, то ли брюк…

Антон отрешенно опустился на станину, стал перетягивать раненую ногу. Индивидуальный пакет в горячке боя он где-то потерял, пустил в ход нательную рубашку. Затягивая узел, услышал какой-то особенный, дотоле незнакомый ему рев. Вцепившись руками в щит, поднялся на здоровую ногу и сразу увидел самоходку. Покачивая длинным стволом, таким длинным, что казалось, он через миг дотянется до огневой, самоходка шла прямо на сорокапятку. Как она здесь оказалась? Где сумела проскочить? Воспользовалась тем, что истребители целиком были заняты поединком с танками на грейдере, и прокралась вдоль опушки дубовой рощи? Как бы там ни было, а она тут, все ближе, ближе. И не стреляет. Значит, хочет просто раздавить пушку. Нет, видимо, экипаж заметил, что кто-то возится возле нее, шарахнул. Снаряд разорвался между колесами, перед щитом. Щит полностью разворотило, панораму с прицелом срезало под основание. Антона снова бросило на землю. Но он быстро вскочил, цокнул затвором, крутанул поворотный механизм и через канал ствола уперся взглядом в надвигающуюся самоходку.

Выстрела своего (ударил он бронебойным) Антон не слышал, но что попал — не сомневался. Да толку-то! Самоходка продолжала двигаться. Опять выцелив врага через ствол, Антон вогнал в казенник подкалиберный, затем снова бронебойный. Самоходка шла.

«Все! — спокойно и даже равнодушно пронеслось в голове Антона. — Выстрелить больше не успею. Конец».

А самоходка взяла и остановилась. Рядышком остановилась.

Внезапно она судорожно встряхнулась, в ее чреве полыхнуло ослепительное зарево и раздался взрыв.

Оглушенный, обессиленный Антон упал на землю. Падая, стукнулся головой о казенник, но боли не почувствовал — секундой раньше потерял сознание.

Очнулся от удушья: рот был полон крови. Выплюнул темно-бордовый сгусток, мучительно трудно стал соображать: что с ним? где он? сколько времени пролежал неподвижно? и почему темно в глазах — ослеп? и артиллерийскую канонаду еле слышит — оглох?

Глаза у него были в порядке, просто холм, на котором распластался навзничь, окутали пепельные сумерки. И уши тоже были не виноваты, а дело в том, что наши войска смяли оборону гитлеровцев и, пока он находился в беспамятстве, успели уйти далеко вперед.

Следовало дать знать о себе. Набрался сил, закричал:

— Э-ей! Сюда, сюда!

Думал, голос его достаточно громок, в действительности же выдавил едва уловимый хрип. И подняться не мог. Левая рука — словно ватная, непослушная. Пальцы правой занемели. Все-таки он кое-как разжал их, ломая ногти, царапал стальную станину. Потом рука беспомощно упала на землю. Земля оказалась мокрой и липкой. Забеспокоился: «Кровь… Остановить бы… А то будет поздно…»

Позвал жалобно, беззвучно:

— Тоня!.. Тоня!..

Губы задрожали от обиды: молчит Тоня, не откликается. Почему? Она же должна слышать, должна! Не слышит… Или боится крови? Мысли его, то и дело затуманиваясь и вновь проясняясь, метались в горячечном бреду, непостижимым образом перескакивая с одного на другое, путаясь, смещаясь в пространстве и во времени. Желаемое воспринимал за действительность, то, что было когда-то, еще в детстве, представлялось сиюминутным, и, наоборот, сегодняшний день отодвинулся в бесконечное далекое, даже нереальное, потому что если и вправду был этот день, то как он остался живым? Да только остался ли… Кровь из ран продолжает сочиться, а он один, вокруг ни души, звезд же на небе все больше, значит — ночь. Скорее всего, последняя ночь… Снова, будто не на себя, а на другого, прикрикнул:

— Спокойно! Спокойно… — и застонал. От нечеловеческой боли, от чрезмерного напряжения.

Надо взять себя в руки, привести в порядок мысли, которые, подобно стае вспугнутых воробьев, прыскали во все стороны, и собрать их вместе никак не удавалось, пока не сообразил: он гонится слишком за многим, пытается охватить всю свою жизнь, проследить ее день за днем, что в теперешнем его состоянии исключено. Разумнее сосредоточиться на чем-то одном, самом значительном, самом важном. Однако это тоже не просто. Мало ли в его жизни было поворотных вех? И опять суматошное мельтешение разрозненных мыслей. А затем его будто ударило электрическим током — с такой пронзительной четкостью понял, что самое важное и значительное в его жизни — это как раз сегодняшний день! Все годы шел к нему, как к своему главному экзамену, главному испытанию. Теперь следовало выяснить: выдержал ли? Во что бы то ни стало успеть выяснить. Но ох как трудно! Все ниже опускается небо, и меркнут звезды, все сильнее давит грудь. Невыносимо давит! Дышать нечем! Господи, дышать! Дышать… дышать… дышать… Он снова потерял сознание.

Глава седьмая

ЗВЕЗДЫ НЕ ГАСНУТ

Три дня находился Антон в беспамятстве. И все эти дни его жизнь держалась на волоске, который грозился вот-вот оборваться. Но на четвертый день Антон взял да и открыл глаза. Был поздний вечер. Через разодранные осколками в нескольких местах дырки в огромную парусиновую палату медсанбата заглядывали крупные чистые звезды. Это первое, что он увидел. Потом скосил глаза. Кровати, кровати, кровати… С соседней послышался натужный, клокочущий голос, заглушивший и тяжелое дыхание других раненых, и стоны, и скрежет зубовный:

— Сестра, утку!

Кто-то просил судно, кто-то требовал немедленно сделать ему новую перевязку. А один все жаловался на нестерпимую боль в ноге, которой у него уже не было — ее ампутировали.

Второй раз Антон очнулся на окраине Тулы, в яблоневом саду, опять-таки в палате, только не медсанбата, а полевого госпиталя, и не вечером — ранним утром.

— Выходит, — спросил сам себя, — живем?

Чтобы убедиться, так ли действительно это, попытался приподняться. Перед глазами тотчас поплыли темные круги, завихрились все быстрее, быстрее и снова уволокли его в глухую бездну.

Окончательно пришел Антон в сознание — и больше уже не терял его — в санитарном поезде. Лежал он на нижней полке, головой к окну. Левая рука, замурованная в гипс, была приторочена бинтом к туловищу, правая нога, тоже в гипсе, подвешена к крючку, ввинченному в перегородку вагона. На груди и на животе — пластыри.

На соседней полке, легонько покачиваясь взад-вперед, сидел круглолицый усатый крепыш в нательной рубашке с пустыми рукавами.

— Ы-ы, — замычал Антон.

Крепыш сейчас же наклонился к нему, заговорщицки подмигнул:

— Оклемался? Христос воскрес! — и улыбнулся.

Антон облизал спекшиеся, соленые губы:

— Воистину…

— Еще бы не воистину! — живо подхватил сосед. — Тут от одних уколов отдашь богу душу. Какой уже день тебя шпигуют, шпигуют…

Разговаривать Антону было невмоготу, внутри что-то натягивалось, жгло, поэтому слова выдавливал медленно, с остановками.

— А… какой… день?..

— Сегодня? Четверг, братишка. Четверг, знаю точно.

— Нет… хотел… число…

— И число известно. Двадцать первое. Аккурат очко! — Голос у соседа бодрый, даже, пожалуй, жизнерадостный. Это при его руках-то, вернее, наоборот, при их отсутствии? — Ничего, — перехватив взгляд Антона, тряхнул он пустыми рукавами, — культяпки оставили, приедем на место, доктора косточки расщеплют, щупальца соорудят, ложку держать буду! — И опять взмахнул рукавами. — А в соседнем вон вагоне, там тяжелые…

— А мы… какие?.. — заинтересованно спросил Антон.

— Тоже тяжелые, братишка. Но есть похуже… В соседнем вагоне, говорю, одну сестричку везут. Так у нее и рук и ног нет…

О какой сестричке шла речь, Антон узнал гораздо позже, в госпитале, на концерте, посвященном Новому году. Сейчас же он прикрыл глаза и, сосредоточенный на том, чтобы не закричать от боли, раздирающей тело на кусочки, уже не слышал, о чем еще ему рассказывал словоохотливый сосед.

На десятые сутки санитарный поезд прибыл в Свердловск. Сначала раненых везли по его просторным улицам в машинах, затем переложили на носилки, на них и растаскивали по палатам госпиталя, оборудованного в многоэтажном из белого кирпича здании школы.

Антона поместили в палате на втором этаже. Его кололи, поили лекарствами, меняли повязки, весьма довольные тем, что вместе с бинтами отдирали от ран кусочки живого мяса: значит, телу омертвение не грозит, дело идет на поправку.

Антону досталась кровать у окна, занимающего почти всю фасадную стену. Когда ему стало полегче, он попросил молоденькую сестричку:

— Лена, приподними мне голову и подержи немножко, а?

Девушка согласно кивнула, обвила его шею тонкими, гибкими руками. Антон впился взглядом в окно. Госпиталь, оказалось, находился на берегу огромного пруда, в черте самого города. Далекий противоположный берег широкой водной глади, подернутой легкой рябью, окаймляли многоэтажные каменные здания, ближний — могучие раскидистые ветлы в буйном зеленом убранстве. Высоко в небе, точь-в-точь парусный корабль в пустынном океане, неторопливо плыло словно бы вытесанное из хрусталя одинокое облако, а под ним, в пронизанном солнечными лучами воздухе, купался коршун. Внезапно он сложил крылья, камнем пошел вниз — и через мгновение в его хищно загнутом клюве серебристым слитком сверкнула зазевавшаяся плотвичка.