Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 22)

— Анто-о-о…

Ему хотелось зажать уши, но руки были заняты: придерживал Веру, иначе со стула упала бы; хотелось в бешенстве закричать на артистов, чтобы немедленно прекратили музыку, — мешал ком в горле. И Вере в утешение тоже не мог произнести ни единой фразы. Да и найдутся ли такие слова утешения? Нет их, нет!

В середине концерта Вера вновь потянулась головой к Антону, обожгла еле слышным шепотом:

— Достань яду…

— Вера!

— Ради бога, Антон, ради бога! Как милостыни прошу, именем твоей матери заклинаю…

— Ве-ра!..

Он рывком поднял ее с сиденья, что есть мочи притиснул к себе и, сопровождаемый сотней настороженных глаз вмиг притихшего зала, двинулся к выходу. В дверях его нагнал парень с перевязанным горлом, прохрипел неприязненно, даже зло:

— Давай! Сам принес, сам и отнесу!

Антон послушно передал парню то, что осталось от былой Веры, натыкаясь, словно слепой, на стены длинного пустынного коридора, заковылял к своей палате, отчаянно припадая на раненую ногу. Едва свернул на лестничную площадку, чтобы с третьего этажа спуститься на второй, накатился далекий и глухой, словно из подземелья, голос:

— Антон, помоги! Помоги! Анто-о-о!..

И вот миновала ночь, наступило утро, а он все слышит этот голос и неотступно видит Веру, только не теперешнюю, а прежнюю — стройную, красивую, счастливую. Чаще всего счастливую, как, например, во время следования из Зареченска на фронт. Тогда на станциях, где менялись паровозные бригады, бойцы дружно выпрыгивали из вагонов и на какой-нибудь зеленой лужайке сейчас же затевали танцы. Доверчиво положив руки на плечи своего постоянного партнера Затосова, Вера самозабвенно кружилась с ним, едва касаясь сапожками земли. И даже издали было видно, как пылают ее щеки, какая неудержимо радостная улыбка светится на пухлых губах.

Давно ли все это было!

На исходе первой недели нового года от соседа, вернувшегося с перевязки из операционной, Антон узнал, что Вера скончалась. И опять, как тогда, на концерте, ему хотелось в бешенстве топать ногами, крушить все, что подвернется под руки. А еще хотелось плакать. Но он не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Оглушенный и потрясенный, повернулся на кровати вниз лицом, вцепился зубами в подушку…

Часа через полтора-два, сменившись с дежурства, в палату заскочила Лена: прежде чем отправиться домой, она непременно приходила попрощаться с Антоном. Присела на краешек табурета, пощекотала пальчиками за его слегка оттопыренными ушами:

— Проспишь все на свете, соня!

Он не откликнулся.

— Да ты правда спишь, что ли?

Снова молчание.

Обиженно шмыгнув носом, Лена ушла. В коридоре не затих еще топот ее каблучков, а от двери, где лежал обгоревший танкист, донеслось:

— Слушай, ты! Она к тебе всей душой, а ты!..

Антон лишь еще крепче вдавился лицом в подушку.

На следующее утро, не завтракая, он отправился к начальнику госпиталя. Просил и умолял, чтобы немедленно выписали, доказывал и угрожал, что, если не выпишут, уедет на фронт самовольно.

— Не могу, лейтенант, — холодно произнес начальник госпиталя. — На фронте нужны люди здоровые.

Антон мгновенно сник. В чисто прибранном, тепло натопленном кабинете ему стало неуютно и зябко.

— Разрешите, товарищ полковник, идти?

— Да!

Он понуро побрел к выходу, но возле двери внезапно остановился, повернулся кругом.

— Давит, товарищ полковник. Горит! — Приложил руку к сердцу: — Здесь!

Едва вышел в коридор, столкнулся с Леной. Она вспыхнула, одарила его радостной и одновременно виноватой улыбкой.

Не подозревая, что Лена караулила его специально, спросил:

— Ты чего?

Девушка грустно улыбнулась:

— Так…

Будь Антон в ином настроении, непременно догадался бы: нет, не так. Если голосом своим Лена еще была в состоянии управлять, то с глазами поделать ничего не могла: они ласкали, манили, обещали… И как знать, не откликнулся ли бы он на этот страстный зов?! Но сейчас Антон просто-напросто его не услышал, не заметил.

Из госпиталя он выписался в последних числах февраля, Конечно же, мечтал попасть на 1-й Белорусский фронт — там вел бои родной противотанковый полк, — но в отделе кадров Уральского военного округа, штаб которого находился здесь же, в Свердловске, его желания спрашивать не стали, отправили на 2-й Украинский фронт. Так это тоже было подарком судьбы, да еще каким! Ведь войска именно 2-го Украинского 26 марта вышли на реку Прут — государственную границу нашей страны. Бойцы обнимались, целовались, плакали от счастья. И Антон обнимался, и целовался, и бил из пистолета в воздух, и, надрывая голос, вместе со всеми кричал самозабвенно:

— Ур-р-р-ра-а-а!..

А вскоре снова оказался в госпитале — на сей раз в грудь, под правый сосок, угодила крупнокалиберная пуля.

— Повезло, что ранение сквозное, — проследив за тем, как Антона переложили с операционного стола на тележку, сказал хирург своим молчаливым ассистентам. — А то бы отвоевался парень. Пуля-то пропахала траншею…

Проснулся Антон после наркоза уже в палате. Увидев склоненную над собою пожилую сестру — щупала пульс, — что-то невнятно пробормотал. Слов сестра не поняла, но по губам догадалась: спрашивает, когда поднимется на ноги.

— Куда, милый, спешишь-то? На работу, что ли?

Антон утвердительно смежил веки, выдохнул с натугой:

— Ага…

Да, бои стали его работой. Не сам ее выбрал, фашисты навязали. Но коль уж навязали, старался делать как можно лучше.

Там, на Пруте, за несколько дней до ранения, приехавший из штаба фронта генерал для награждения отличившихся солдат и офицеров вручил Антону орден Красного Знамени.

Лечился Антон в Рузаевке. На фронт вернулся 4 мая. До окончания Великой Отечественной оставался год. За это время он был еще дважды ранен и раз контужен — в течение почти двух недель не видел, не слышал, заикался. Словом, контузия нешуточная. А он без госпиталя обошелся, да еще в свой, теперь уже гаубичный, полк вернулся. Случай редчайший!

А дело произошло на стыке осени и зимы в Праге — восточном предместье Варшавы. От старшего начальника поступил приказ: ночью выдвинуть батареи к Висле, а на рассвете ударить прямой наводкой по опорным пунктам противника на левом берегу реки. Приказ срочный, необычный — гаубицы на прямой наводке! — и Антон до утра без передышки трудился вместе с огневиками.

К себе в артснабжение, на улицу Гроховскую, возвращался, не чуя от усталости рук и ног, зато весьма довольный тем, что первая часть приказа — выдвинуться — выполнена как нельзя лучше, в успехе же второй части — подавить опорные пункты гитлеровцев — не сомневался. Слава богу, прошел с боями в полку от самого Ковеля, орлы-артиллеристы! Действительно, с задачей своей они справились отменно, только Антон этого уже не видел. Налетели, натужно завывая от тяжести подвешенных бомб, «юнкерсы». Едва Антон поравнялся с костелом, как недалеко от него разорвалась фугаска. Это было последнее, что он помнил…

Бежали день за днем — об Антоне ни слуху ни духу. Вот почему, когда он явился в полк, который по-прежнему находился в Праге, вызвал настоящий переполох. Оказывается, его занесли уже в список без вести пропавших.

— А ты — вот он! Вот! — возбужденно повторял командир полка, ухватившись обеими руками за плечи Антона и легонько потряхивая его. — Вот! Живой! И откуда ты? Прямо как с неба!

— Н-нет, — улыбался счастливый Антон, — из п-подземелья. Т-там, п-под костелом, кельи. Монашки п-подобрали и зат-тащили.

— Они и выходили?

— Они.

— Тогда надо за их здоровье. Гуров, — позвал ординарца подполковник, — сообрази-ка быстренько.

Пока ординарец вскрывал банку со свиной тушенкой да по алюминиевым кружкам разливал содержимое трофейной фляги, подполковник не выпускал из своих цепких рук Антона, словно опасался: вдруг исчезнет снова?

— Ну, начарт, за твое здоровье и, — подмигнул, — твоих монашек. А то, что мы посчитали тебя погибшим, — не обижайся. Это хорошая примета, значит, жить будешь долго. Поехали!

— П-поехали! — радостно откликнулся Антон.

Хотя конец войны был теперь уже близок, могло случиться еще всякое.

Оно и случилось.

Во второй половине января сорок пятого года, после освобождения Варшавы, полк, в котором воевал Антон, преследуя врага, покрывал в сутки по двадцать пять — тридцать километров. Но в районе населенного пункта Ясковице, приютившегося у подножия высокой куполообразной горы, фашистам удалось закрепиться. Разгорелся бой. День прошел, вот-вот и солнце должно было скрыться за горой, а канонада не утихала. Понимали гитлеровцы: отдадут Ясковице, — значит, откроют русским дорогу к Одеру. Сражались яростно. Особенно остервенело наседали на батарею капитана Пахомова, отрезав ее от остальных батарей полка.

Антон на машине со снарядами прорвался в батарею в тот момент, когда Пахомов тщетно ломал голову: кого выдвинуть в Ясковице для корректировки огня?

— Понимаешь, старшой, — Антона с полмесяца назад повысили в звании, — понимаешь, имеются сведения: немцы на моем участке утром поведут очередную контратаку. А у меня людей сегодня пощипали, не дай бог! Правда, радист есть — ефрейтор Гарин. Настоящий король эфира! Корректировщика же… Хоть сам иди. Контратаку надо сорвать любой ценой!

— А я?

Сперва Пахомов обрадовался, затем опять сник: как посмотрит на это командир полка? Может ведь шею намылить. Но может и похвалить, конечно, при условии, что с Антоном ничего не случится. Впрочем, чего гадать, иного-то выхода все равно нет…