Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 19)

Все чаще и четче пробивались выстрелы сорокапяток и семидесятишестимиллиметровок, все дружнее щелкали петеэры, а вскоре пошли в ход и противотанковые гранаты. Значит, немецкие танки к нашим передовым позициям подошли вплотную. Отсюда, правда, их не видно, но по нарастающему рокоту моторов догадаться не трудно.

— Второй, — позвал телефонист Назарова.

Едва Назаров приложил трубку к уху, как не только услышал возбужденный голос Ганагина, но, казалось, ощутил его горячее, прерывистое дыхание.

— К вам повернули! К вам повернули!

— Понял!

Назаров стремглав вылетел из окопа.

— Взво-од!..

И получилось так, словно его услышал и, не дожидаясь исполнительной команды «Огонь», ударил по немцам командир второго взвода младший лейтенант Семейкин. Во всяком случае, справа, возле дубовой рощи, жахнул сдвоенный выстрел. Кто там мог быть? Конечно же, Семейкин, больше некому. Выходит, заключил Назаров, гитлеровцы обошли рощу. И если Семейкин их не остановит, вскоре пожалуют сюда.

— Ну, гады, ну!.. — пробормотал Назаров.

Через две-три минуты повела огонь и пушка Гайнуркина, на левом фланге, а вот и прямо перед собой Назаров увидел танки. Это было так неожиданно! Ведь он неотрывно вел наблюдение — ничего, и вдруг словно из-под земли выросли и, выплевывая из выхлопных труб сизую гарь, рванулись по грейдеру к разрушенному мосту.

— За щиты! — крикнул Назаров. — За щиты! Без команды не стрелять! — Показал подбежавшему Антону на танки: — Эк наяривают! Легкие, потому и шустрые. В разведку прут. — И снова расчетам: — Подпускать! Ближе подпускать!..

А следом за легкими пятнистыми танками к реке уже мчались четыре средних и два тяжелых — оба «тигры». Замыкало их на некотором отдалении штурмовое самоходное орудие. Размалеванное пестрыми камуфляжными полосами, оно смахивало на невиданного брюхатого зверя, для которого сорокапятка — что мошка для воробья. Шарахнет — мокрого места не останется.

Еще несколько секунд назад Назарову было все предельно ясно: сначала ударит по головным и закупорит таким образом дорогу для остальных танков. Они волей-неволей остановятся — а тут уж не зевай, шпарь по ним беглым огнем — или попятятся назад, потому что не дураки же сползать с грейдера: слева — болото, справа — частокол дубовых пней. Но теперь при появлении штурмового орудия заколебался: как быть? Нет, в расчетах своих он не сомневался, на таком расстоянии не промажут. К тому же и танки легкие, зачадят как миленькие. Только бой на этом может и закончиться. Самоходка своего шанса не упустит, засечет пушки — и крышка. Калибр у ее орудия — о-ей! Следовательно, сначала надо по ней. Тем более что пока не в лоб идет. Воспользоваться тем, что борт под огонь подставила. А потом уж по легким. Они не так страшны, даже если и через реку перемахнуть успеют.

— По самоходке! — скомандовал Назаров. Боясь, что расчеты могут его не понять, повторил: — По замыкающей самоходке! Первому, второму — по самоходке! Бронебойными!.. — И застыл с поднятой рукой. И ничего уже не слышал — все заглушали пронзительные толчки крови в висках, — и ничего не видел, кроме штурмового орудия с неправдоподобно длинным, грозно покачивающимся из стороны в сторону стволом. Ну давай ближе, гад, давай! Еще, еще. Так, теперь можно. Срывая голос, Назаров рубанул рукой воздух: — Огонь!

Самоходка дернулась вперед, подалась назад, стала разворачиваться — и вдруг на ее месте вырос багрово-бурый столб, его тотчас поглотили вихрящиеся клубы черного дыма, и над рекой, над дубравой, над огневыми позициями противотанкистов протяжно рыкнул громовой раскат.

— Есть! — донесся от второго орудия ликующий голос младшего сержанта Васильева. — Есть! Гото-ов!..

И другие солдаты кричали, а вместе с ними и Антон. Хотя к стрельбе по самоходке никакого отношения он не имел, его распирала гордость, и он метнул глаза сначала в сторону пушек Семейкина, затем — Гайнуркина: мы, дескать, вот как, а вы? И его захлестнула волна радости: перед огневой позицией Гайнуркина тоже чадил подбитый танк, а там, где находился скрытый вздыбленным пригорком взвод Семейкина, в чистое безоблачное небо тянулось сразу пять или шесть дымовых столбов. То разрывая на клочки, то опять сбивая, ветер гнал их к занятым противником высоткам. Впрочем, Антон этого уже не видел. Вероятно, выполняя команду по рации, средние и тяжелые танки на грейдере враз остановились, потянулись длинными стволами своих пушек к пушкам Назарова, сверкнули короткими молниями. Вторым или третьим снарядом они накрыли расчет Васильева.

С этого момента для Антона началась как бы вторая жизнь, ничем не похожая на ту, какая была раньше, и на ту, какою он представлял себе ее в будущем. В голове все смешалось, перепуталось, а главное — упростилось до невероятности: ни прежних досужих размышлений, как поведет себя в бою, ни загадывания — ранит его все-таки или обойдется? — ни каких-либо других отвлекающих мыслей.

И он уже не помнил, потому что все дальнейшее происходило словно в чаду, решительно не помнил, как оказался возле орудия Васильева. Сам ли побежал, Назаров ли попросил или кликнул Седых — единственно уцелевший в расчете боец.

В тот самый миг, когда Антон подбежал к орудию, Седых, прильнув к окуляру прицела, выстрелил. Ствол резко откатился назад и незамедлительно вернулся в первоначальное положение. А Седых выглянул поверх обезображенного рваными дырами и глубокими вмятинами щита, проговорил удовлетворенно:

— Однако хор-рош!

Подбил он головной легкий танк, который под прикрытием мощного огня своих тяжелых и средних собратьев успел подкатить к разрушенному мосту. Очевидно, ему было приказано разведать брод. Но вот — горел, не дотянувшись до воды. И не только горел — загородил собой дорогу остальным танкам. За это-то и хвалил его бывший потомственный сибирский охотник, а ныне наводчик сорокапятимиллиметровки ефрейтор Кузьма Иванович Седых.

Антону Седых обрадовался — по глазам было видно, — удивиться же не удивился, вроде бы иначе и быть не могло. И то, что Антон уже держал в руках наготове снаряд, тоже воспринял как дело вполне закономерное.

— Давай, сынок, заряжай!

Когда из казенника со звоном вылетела еще дымящаяся гильза, Антон быстро и ловко загнал в канал ствола другой снаряд.

И все чаще, все азартнее кричал сибиряк:

— Давай! Давай!

Над щитом, чтобы полюбоваться своей работой, больше не высовывался, назад не оглядывался: дорожил долями секунд. Теперь все зависело от того, кто кого упредит. Упредит — останется, замешкается — поминай как звали. Вообще-то по логике вещей верх должен был взять противник, ибо численный перевес имел он подавляющий: дюжина стволов против двух. Но вопреки пословице, утверждающей, что один в поле — не воин, на фронте успех дела нередко решает не количество — качество. А оно было на стороне младшего лейтенанта Назарова, заменившего убитого наводчика, на стороне ефрейтора Седых. Когда вслед за легким танком Седых подбил средний, пытавшийся боком-боком по левому скосу грейдера пробиться к реке, Антон закричал:

— Так его! Молодец!

Наводчик ответил без похвальбы, со спокойным достоинством:

— Белку бил в глаз, однако.

И все же артиллеристам пришлось бы очень туго, если бы кроме умения добрую службу не сослужило им еще везение. Лишь первые выстрелы гитлеровцы произвели прицельно, затем били больше наугад, ослепленные своими же горящими танками: от них по грейдеру расползались лохматые космы дыма. Разумеется, в равной степени дым мог помешать и Назарову с Седых, но их пушки находились на холме, и оттуда, сверху, четко вырисовывались пятнисто-полосатые коробки вражеских машин.

— Давай!

Тугой удар воздуха. Клацанье затвора. Звон пустой гильзы.

— Давай!

После нескольких выстрелов бронебойными и подкалиберными снарядами Седых требовал:

— Осколочный!

Это значило: по пехоте. Еще в начало боя, горохом посыпавшись с танков, она залегла по правую сторону дороги за дубовыми пеньками. Однако долго нежиться начальство ей не позволяло, через каждые три-четыре минуты поднимало на ноги, пытаясь организовать очередную атаку. Тогда-то Седых и просил у Антона осколочный снаряд. И осколочным же, загоняя гитлеровцев снова за пеньки, бил Назаров.

Над рекой, над болотом, над дубовой рощей ползли уже не разрозненные космы дыма, который изрыгали горящие фашистские танки, дым спрессовался в одну черную тучу, и она, тяжело переваливаясь, зловещим пологом накрыла землю, где все урчало, ревело, стонало, и гудело, и скрежетало, и рвалось.

А Назаров и Седых продолжали свой неравный поединок с танками на грейдере. Легкие и средние подожгли все, «тигры» же оставались целыми и, по-видимому, невредимыми, потому что не переставая выплевывали снаряды. Земля вокруг сорокапяток была вспахана и перепахана, не успевала остыть одна воронка, как начинала куриться другая, от пороховой гари в горле першило, кололо, щипало, будто его немилосердно драли наждаком.

— Врешь, — хрипел Назаров, снова и снова нажимая на спуск, — вре-ешь!..

Уже теряя сознание, он увидел в прицел, как «тигр», тот, что находился поближе, окутавшись темным облаком, решительно рванулся вперед. Расчищая себе путь, он без видимого усилия, словно играючи, раскидывал с грейдера безжизненные легкие танки по кюветам, а головной, догоравший у разрушенного моста, швырнул в реку. В воздух вздыбился водяной фонтан. Когда он осел, Седых, этот спокойный, уравновешенный, невозмутимый Седых, едва не завопил от радости, ибо «тигр» подставил свой крутой бок. Еще не веря столь долгожданной удаче, влепил в него подкалиберным. В тот же миг таким же снарядом ударил и Назаров. Из-под башни машины брызнули пунцовые язычки, и там начали, сотрясая танк, рваться боеприпасы.