Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 16)

Ганагин к стереотрубе больше не подходил — беспрерывно зуммерил телефон. Начальник штаба принимал команды от Хибо, добавляя что-то свое, незамедлительно передавал их на огневые позиции, беззлобно матюкался с командиром саперов, черт знает как оказавшимся на одном проводе. Верхние пуговицы на гимнастерке у Ганагина отлетели, голос осел, прядь мягких волос прилипла к мокрому лбу, лицо стало суровым, жестким. А когда ему передали, что в четвертой батарее не осталось ни одного взводного — все вышли из строя, что ранен комбат-два лейтенант Подгорный, это лицо, всегда красивое и чистое, словно бы покрылось серым пеплом, окаменело. Оживилось оно снова и глаза потеплели вновь лишь после того, как наши отбили третью за утро танковую атаку противника.

— Шабаш! Теперь скоро не полезут. Не должны бы…

Слова начальника штаба телефонист воспринял по-своему просто и мудро. Косясь на аппарат, нащупал в темном углу блиндажа свой вещмешок, развязал петлю, достал черствую горбушку, отгрызая маленькие кусочки, жевал старательно, с аппетитом. Устало присаживаясь рядом с ним, начальник штаба с едва приметной улыбкой пожелал:

— Хлеб да соль, Ивашин.

— Спасибо, товарищ капитан, — спокойно и серьезно ответил телефонист, продолжая с прежней сосредоточенностью и без жадной торопливости терзать неподатливую горбушку.

Вдруг его челюсти задвигались с невероятной быстротой, потому что опять запищал телефон. Однако Ганагин, приподняв ладонь, дал знать Ивашину, чтобы тот не отрывался от своего дела, и сам склонился над аппаратом.

Звонил Хибо, И первый же вопрос: где начарт?

— Здесь. Позвать? Тебя, — протянул Антону трубку Ганагин.

Командир полка всегда-то вел разговор сухо, резко, а сейчас, по понятиям Антона, быть таким ему сам бог велел. Тем сильнее поразился он дружескому, хоть чуточку и насмешливому тону Хибо:

— Акклиматизируешься, Кузнецов? Не дрожат поджилки? Ничего, ничего, лиха беда — начало. Слушай-ка, у Габрухова разбило два орудия, вот беда. Может, что сделаешь? — И восхищенно: — А орлы-то какие, орлы! Наколошматили!..

— Есть! — радостно выпалил Антон. — Есть!

Наконец-то очередь дошла и до него. А то ведь стыд, позор! Люди воюют, гибнут, он же, как у Христа за пазухой, посиживает себе в этой крепости с потолком в три наката, которую разворотишь разве что бомбой, да и то если прямым попаданием.

Антон метнулся к выходу, но его придержал Ганагин, подробно растолковал, как лучше добраться до первой батареи. Сначала по траншее — она сразу за блиндажом — до ельника. За ельником метров на сто местность открытая — надо ползком, на рожон лезть нечего. Затем опять траншея, только другая, потом ходы сообщения. Огибая холм, они подходят вплотную к огневым позициям.

— Понял? — Ганагин притянул к себе Антона, потерся о его еще не знавшую бритвы щеку своей шершавой щекой: — Иди!

Предчувствовал ли Ганагин, что они больше не увидятся? Или прощался на всякий случай? Могло случиться всякое — день был сегодня такой. Поредел, ох как поредел полк, а до вечера еще далеко, еще времени у немцев предостаточно, чтобы и свежие людские резервы подтянуть, и боевой техникой пополниться, а затем снова ударить. Иного выхода у них и нет. На эту наступательную операцию сделали слишком большую ставку. Потому они и лезли напролом, не останавливаясь ни перед какими потерями. Лишь бы окружить и уничтожить наши войска на Курском выступе, вернуть утраченную за последние месяцы стратегическую инициативу.

Так обстояло дело. И с каждой противоборствующей стороны в боях принимали участие сотни тысяч стрелков и артиллеристов, танкистов и связистов, саперов, минометчиков… Что значил в подобной массе один человек? Капля в море. Песчинка на его берегу. И исчезнуть тому человеку бесследно совсем немудрено. Ганагин, сполна познавший почем на фронте фунт лиха, знал это. Антон тоже знал, но о смерти не думал. Он попросту не верил в нее. Ранение — еще туда-сюда, а смерть — нет! Слишком нелепо, слишком противоестественно!..

Антон спешил, а потому то и дело переключался на рысь. Задохнется — умерит шаг, отдышится — и снова бегом, бегом. Мысли его все о том же — о разбитых пушках, о Габрухове с Елизаровым. Как они? И как вообще батарейцы? Сколько их погибло? Коль уж разворотило пушки, то расчеты, конечно, и подавно погибли — не из металла.

Он хотел пробраться на НП Габрухова, а выскочил во второй взвод, к орудию Гайнуркина. И недоверчиво-изумленно стал озираться вокруг. Ему рисовались картины мрачнее некуда: бездыханные тела убитых, стон раненых, земля в лужицах застывшей крови. А оказалось, все живы. Подносчик снарядов в потемневшей от пота пилотке, нахлобученной на голову «по-наполеоновски», вытаскивал из ниши ящики с выстрелами. Заряжающий (его Антон знал: земляк, учитель географии), поплевывая на ладони, укреплял сошки станин. Наводчик возился у панорамы с прицелом. Рядом с ним и Гайнуркин.

— Где комбат?

Гайнуркин мельком глянул на Антона и молча махнул рукой куда-то в сторону. Но, видимо, сообразив, что вопрос ему задал не кто-нибудь, а сам начальник артиллерийско-технического снабжения полка, как бы извиняясь за неразговорчивость, озабоченно пояснил:

— Сейчас, товарищ лейтенант, фриц опять попрет. — Через щит орудия, прикрытого сверху маскировочной сетью, утыканной пучками вырванной с корнем травы, показал на занятые врагом высотки: — А комбат в первом взводе. — И совершенно иным тоном — откровенно завистливым: — Во-он, видите перед речкой танк догорает? Их работа. Подальше еще танк, уже сгорел, видите? Тоже их работа. — Обидчиво пожаловался: — А нас, товарищ лейтенант, танки не атаковали. Только танкетки да мотоциклисты.

— Еще пойдут и танки, Роман Сергеевич, — неожиданно для себя назвал Антон сержанта по имени-отчеству.

Где-то там — то ли в складках высоток, то ли за ними — все явственнее слышался рык фашистских моторов. Значит, вот-вот предпримут очередную атаку. И Антон заторопился в первый взвод. Бежал по узенькой траншее, низко пригнувшись.

Габрухов встретил своего друга так, словно не виделись бог знает сколько, — весь засветился. А ведь расстались они — и суток не прошло. Но Антон ни капельки не удивился: здесь, на передовой, время имеет свое измерение.

— Я думал, Валер, ты на наблюдательном, — первое, что пришло на ум, лишь бы побороть вызванное столь радостной встречей смущение, сказал Антон.

Габрухов не сумел, да, видимо, и не особенно пытался, скрыть снисходительную улыбку.

— Это, Антоха, в полковой и более солидной артиллерии, а у нас НП до первой вражеской атаки. Вот два орудия подбиты.

— Знаю. Потому и пришел.

— Акт составлять? — насмешливо осведомился Габрухов.

Антон зло сплюнул.

— Очень остроумно. До невозможности.

— Ну извини, братишка. А зачем?

— Гляну, может, что удастся.

— Навряд ли. Впрочем, посмотри, только живо, скоро начнется новый сабантуй. — Габрухов повернул голову через плечо, крикнул солдатам, которые, глухо позвякивая саперными лопатами, хлопотали у скрытого в высоком и густом бурьяне орудия: — Глубже, глубже вкапывайтесь — И снова Антону: — Видишь, сколько осталось от двух расчетов? И Елизарова полоснуло. Он как раз вон перевязывается в окопе. Уходить с огневой отказался.

— Куда, Валера, полоснуло?

Габрухов провел ладонью по левому боку — дескать, вот сюда — и, увлекая за собою Антона, зашагал к разбитым орудиям.

Немного погодя, воя от натуги — к нему были прицеплены гуськом обе пострадавшие пушки, — «виллис» пробирался по извилистой лесной дороге во второй эшелон полка. Вел машину смуглый, кучерявый, словоохотливый солдат. Он безумолчно что-то рассказывал сам, спрашивал Антона, нисколько не смущаясь и не обижаясь на то, что все его вопросы оставались без ответов.

Антона мучила мысль, что с пушками, вероятно, ничего не получится. Как их отремонтируешь, если у одной искорежило подъемный и поворотный механизмы, от щита тоже лишь воспоминания остались, у другой — противооткатные устройства распотрошены.

Но Диденко, бегло осмотрев отцепленные от «виллиса» возле «летучки» орудия, решительно отверг опасения своего начальника:

— Что-нибудь сделаем, товарищ техник-лейтенант. Только треба трохи помозговать.

Мозговал Диденко со старшим артиллерийским мастером сержантом Бухариным. Вполголоса обмениваясь короткими отрывистыми фразами, они обошли пушки, после чего Диденко спросил:

— Можно, товарищ техник-лейтенант, из двух одну? Разрешите?

— Получится — к медалям представлю! — ответил Антон обрадованно и одновременно несколько обескураженно, потому что сам не додумался до такого решения.

— Тогда, — скупо улыбнулся Бухарин, — считайте, они у нас в кармане.

…Через полтора часа по знакомой уже лесной дороге Антон мчался обратно на передовую. Изредка оглядывался на упруго подпрыгивающее на колдобинах орудие и все подгонял кучерявого водителя:

— Жми, приятель, жми!

Антон потерял счет времени. День раскручивался для него, словно сброшенная с крутой горы каменная глыба: чем ниже, тем стремительнее. Утром в блиндаже начальника штаба томился от вынужденного безделья. Но чем упорнее и ожесточеннее становился бой, тем больше находилось для него дела. Едва отвез Габрухову пушку, собранную из двух, от Ганагина поступил приказ: немедленно доставить в третью батарею противотанковые гранаты — свой запас там полностью израсходовали. Вслед за этим уже в пятую батарею потребовались осколочные снаряды. Только-только вернулся из пятой, к «летучке» подкатил свое орудие Гайнуркин.