Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 13)

Дежурный по полку немедленно распорядился:

— Прекратить движение! Прекратить движение!..

Бесшумно спрыгнув с топчана, Антон откинул заменяющую дверь плащ-палатку, осторожно выглянул из землянки и на мгновение забыл, что он на фронте, что в считанных километрах — передовая. На него пахнуло такой неизъяснимой свежестью, воздух так густо был пропитан ароматом леса, а бирюзовое небо такое высокое и чистое — какая же может быть война?! Но именно в этом высоком бирюзовом небе, словно коршун, высматривающий добычу, по-хозяйски неторопливо кружился сейчас «фоккер», окрещенный фронтовиками «рамой». У него было двойное хвостовое оперение, соединенное поперечной перекладиной — действительно, очень похоже на раму.

На следующее утро самолет прилетел снова, причем в те же самые минуты, что и накануне. Потом еще, еще — так с педантичной точностью изо дня в день: в шесть ноль-ноль. Заслышав его протяжно-ноющее, как от зубной боли, металлическое завывание, одни, обложив фашиста в три этажа, пытались снова уснуть, другие, посмеиваясь, возвещали:

— Зануда пожаловала, братцы. Подъем!

А сами продолжали по-царски нежиться на своих земляных ложах, уже доподлинно зная, что улетит «рама» не скоро. Переваливаясь с крыла на крыло, она около четверти часа крутилась над противотанкистами и лишь затем смещалась в северную часть убегающей за горизонт рощи: там дислоцировались саперы, за ними — минометчики, зенитчики, а где-то еще дальше, говорили, был полевой аэродром. Долетала ли «рама» до того аэродрома — в полку не знали, но то, как зависала она над соседними войсками, видели, часто недоумевали: почему никто даже попытки не сделает сбить вконец обнаглевшего стервятника?

— Да у него на брюхе броня — во! — объясняли знающие служивые. — Чем его возьмешь?

Однако случалось, что иногда «фоккер» переворачивался вверх этим самым «брюхом», подставляя под возможный обстрел незащищенную броней «спину», а земля все равно молчала.

— На провокацию идет фриц. На дурачков рассчитывает, — комментировали все те же служивые.

«Дурачков» не находилось. Приказ старшего командования — избегать малейшей демаскировки — строго выполнялся на всем участке фронта. Войска передвигались лишь ночью. Рассредоточивались преимущественно по лесам, по заросшим кустарниками глубоким балкам, не убранным с прошлого года плантациям кукурузы и подсолнуха; на открытой местности закапывались в землю, тщательно прикрыв ее сверху пластами дерна. Но совершенно скрыться было невозможно — силы подтягивались огромные.

Ну и денек выдался! Такого Антон даже припомнить не мог. Словно спохватившись, что жизнь в артснабжении последнее время идет слишком мирно и спокойно, судьба начала подкидывать одно испытание горше другого. Противотанкистов облетела весть: командиру взвода боепитания младшему лейтенанту Шишкову оторвало ногу. За оврагом, на обочине полевой дороги, он обнаружил вкопанную в землю немецкую мину. Ему бы вызвать саперов, но он, снедаемый безудержным любопытством, решил обезвредить мину сам. А она, на беду, оказалась с «сюрпризом». Только-только в сопровождении Веры Дежневой, не отрывавшей от глаз мокрый носовой платок, отправили Шишкова в медсанбат, прибежал Затосов, по одному виду которого не трудно было догадаться: стряслось новое несчастье. Левый рукав гимнастерки разодран, воротник расстегнут, залитое черным потом лицо передергивает судорога.

— Ну? — спросил Антон и не узнал своего голоса: противно-хриплый, сдавленный.

Оказалось: Затосов поехал с водителем «летучки» Гафуровым на корпусной склад — пришел наряд на дополнительный инструмент для мастерской. Но едва въехали в поселок — а он вон, за тем бугром, от него до склада еще столько же, — попали под артиллерийский обстрел. Били гитлеровцы из пушек крупного калибра, потому что после каждого разрыва огромный столб земли поднимался выше домов…

— А Гафуров, Гафуров?! — снова не своим голосом закричал Антон. — С Абдуллой, говорю, что? Убило?

Затосов нервно крутнул головой: сам пришел узнать, что с Гафуровым. Думал, может, он вернулся в полк, а его, оказывается, нет…

Словно ветром выдуло Антона из землянки. Вместе с сержантом Диденко, которого назначили временно исполняющим обязанности командира взвода боепитания, помчался на «виллисе» в злополучный поселок. И хотя дорога туда была совсем коротенькой, три-четыре километра, какие только страшные картины не успел он нарисовать в своем воображении, думая о Гафурове. И заранее уже подыскивал и не находил нужных слов, чтобы рассказать в письме родителям Гафурова о тяжелом ранении или, и того хуже, о гибели их сына.

Приготовился Антон к самому худшему, увидел же Гафурова целым и, если не считать руку, перевязанную ниже локтя, невредимым. Он стоял у калитки еще не достроенного, но уже с обгорелой крышей дома, а за его спиной, в глубине двора под тесовым навесом, на малых оборотах работала «летучка», тоже, выходит, невредимая и целая.

Первым подскочил к солдату Диденко и, вероятно, не заметив раненой руки, увесисто стукнул по плечу.

— Мабуть, нас ждешь, земляк?

Гафуров откликнулся радостной улыбкой, но тут же испуганно скосил глаза на Кузнецова: что скажет он?

— С боевым крещением, Абдулла! — Антон окинул взглядом единственную улочку: тут и там свежие воронки, разрушенный дом с уцелевшей скворечницей на длинном шесте, у колодца мертвая корова с неестественно подогнутыми ногами. — Страшно было?

— Страшно? Мал-мала, товарищ лейтенант.

— Мал-мала… А рука? Не опасно? Кто перевязал? Вроде бы косынкой.

— Верна, товарищ лейтенант, верна, касын… один девушка с головы снимал. Там ушел, — показал Гафуров в конец поселка, где в окружении женщин и ребятишек догорало какое-то большое строение — то была швейная фабрика, — и опять вопрошающе-тревожно уставился на Антона.

Догадывался Антон: беспокоится солдат о своем начальнике — где он? что с ним? И у него, у Антона, мысли тоже о нем, о Затосове. Пытался поставить себя на его место, пытался представить, что творилось тут во время артиллерийского налета — ничего не выходило. Вернее, по тем следам, которые оставили вражеские снаряды, мог судить, что в поселке было настоящее пекло, однако дальнейшее понимать отказывался. Пусть, говорят, у страха глаза велики, пусть. Но не мог же Затосов перепугаться до такой степени, чтобы совершенно потерять голову. Какой бы он там ни был, а это уж слишком. Что же заставило его бросить и машину, и ее водителя?

— Гафуров, а техник-лейтенант…

Подыскивая нужные слова, Антон чуточку помедлил, и этого оказалось достаточно, чтобы его заминку солдат истолковал по-своему. Гортанно вскрикнул:

— Умрал?

— Ай-яй-яй, земляк, — опережая Антона, укоризненно протянул Диденко, — чего ты так быстро хоронишь…

Антон вскипел:

— Сержант! Не паясничай! Марш в «летучку». Поведешь. У него вон!.. — показал на перевязанную руку Гафурова.

— Есть, вести, товарищ техник-лейтенант!

Диденко четко, будто на строевом плацу, повернулся кругом и зашагал под навес, разгоняя по двору беспризорных кур.

— Вот бисова дитына, — подражая голосу Диденко, пробормотал Антон. Гнев его уже улетучился. Сказал Гафурову: — И ты иди. Стой, не спеши! Как приедем — сразу в санчасть. Понял? Иди. — Неожиданно для себя крикнул вдогонку: — А лейтенант жив-здоров!..

Деревню покидал Антон на своем «виллисе» с твердым намерением немедленно доложить Ганагину о случившемся. ЧП же! Но, подъезжая к полку, заколебался: а ЧП ли? Ведь убежал-то Затосов не с поля боя. Затем его бегство, в сущности, никаких трагических последствий за собой не повлекло. Наконец, еще неизвестно, что именно заставило его убежать. Вдруг не страх? Нет, сначала надо с ним поговорить, вызвать на откровенность.

Однако откровенного разговора не получилось. И вообще никакого разговора в тот день с Затосовым не было. Антон избежал его сам, ибо заранее, еще не успев произнести ни единой фразы, брезгливо сморщился, ровно прикоснулся к чему-то гадливому. Зная Вадима, прикинул, как тот себя поведет, и пришел к выводу, что непременно начнет юлить, выкручиваться, а коль у него окажется хоть крохотная зацепка, до хрипоты станет доказывать свою правоту. Чего же хорошего? Но разве будет лучше, если возьмет — а можно допустить и такое — да признается, что он просто-напросто струсил? Тогда в пять, в десять раз хуже! Тогда как воевать с ним рядом, как идти с ним в бой, который, по всему чувствуется, грянет не сегодня завтра? Нет, нет, ни в коем случае не затевать этот разговор!

Антон спустился в свою землянку, обрадовался — Николая Кузьмича не было, а ему как раз хотелось побыть одному. Вытянулся на топчане вверх лицом, заложил, по привычке, руки за голову, а в ней — невероятная сумятица. Выживет ли Шишков? Сколько крови потерял! Что с матерью, братишками, сестрой? И как там Тоня? Почему, ну, почему молчит?

Не давал покоя и Гафуров. Может, рана у него вовсе и не шуточная, может, его отправили в санбат? Торопливо зашагал во взвод боепитания, издали закричал:

— Сержант Диденко!..

— Слушаю, товарищ техник-лейтенант.

— Диденко, — сбавил голос Антон, — Гафурова не увезли?

— Зачем? Кость, сказали в санчасти, не задета, сами вылечат.

— Где он?

Диденко махнул рукой за овраг:

— Там. Песни по-своему поет. У поваленной березы.