Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 11)

— Поехали, Антон. За нашу родную армию. За победу! Залпом…

Залпом Антон не умел, мучительно долго цедил через крепко стиснутые зубы. А потом широко открытым ртом жадно ловил воздух.

Габрухов засмеялся, опрокинул на кусок хлеба кусок консервов, протянул Антону:

— Ешь!

Антону по молодости редко приходилось пить водку, и он немного охмелел: в мыслях появилась необыкновенная легкость, в разговоре — непринужденность. Пожаловался: никак не раскусит командира полка — сурово-скрытный, неприступный. Долго восхищался Елизаровым. Вот человек! А почему? Потому что живет не одной головой, а и сердцем. Разве то, что полчаса назад он говорил, не могла сказать и они, Валерий с Антоном? Еще как могли! Но получилось бы не так. Мало уметь произнести даже самую умную фразу, надо, чтобы она согрела, зажгла других, надо вложить в нее душу. А такое дается не каждому.

— Что и толковать: такое от бога, — охотно подтвердил Габрухов. — У нас таких, пожалуй, на весь полк всего двое. Мой комиссар, да доктор наш — Дежнева. Она тоже… Иной раз лишь добрыми словами, без лекарства, вылечивает. Вот кое-кто и бегает к ней, болезни разные придумывает. — Смеясь одними глазами, спросил внезапно, словно выстрелил: — Ты не пытался?

Антон нахмурился.

— У меня уже есть. А вот Вадима Затосова понять не могу. Знаю, и у него есть. Невеста! Сам мне говорил. А за Дежневой ухлестывает. И еще к одной вдове в город бегает.

— Эх, Антоха, святая простота! Не теряется твой Затосов: и жить торопится, и чувствовать спешит.

— Ты все, Валер, стихами. И все чужими. А своих нет?

— Мне чужих хватает. Они лучше.

— А я пишу!

— Да ну! Может, почитаешь…

Антон положил скрещенные руки жа стол, ткнулся в них подбородком, загудел протяжным речитативом.

Если б в детстве тебя не повстречал, То, возможно, любил бы другую И не ведал того, что себя обокрал… По тебе бесконечно тоскую! Для меня ты — вся жизнь, солнце, воздух и свет. Мне такую, как ты, не найти больше, нет!

Габрухов заулыбался, легонько притянул Антона к себе:

— Зачем же столь категорично? Ты не найдешь, тебя найдут. Та же Дежнева. Вон как глазами тебя ест. Поверь! Свято место пусто не бывает.

— Слушай, — рассердился Антон, — слуш-шай! Чего заладил: свято место, святая простота…

Сам того не желая, Габрухов разбередил рану друга. Больше месяца Антон не получал писем от Тони. Раньше присылала два-три в неделю, а тут за целый месяц — ни одного. Что случилось, почему?

Сначала такой затяжной, а потом такой дружной и буйной весны, какая выдалась в Зареченске в сорок третьем году, редко кто мог припомнить даже из старожилов. Весь март, особенно по ночам, завывали вьюги, кудрявились метели; морозы, случалось, доходили до пятнадцати — двадцати градусов. Лишь к середине апреля солнце принялось за свое дело, и столь рьяно, что моментально растопило снег, залило все окрест полой водой, взломало Оку. Начался ледоход.

— Сходим, Антон, посмотрим?

— Не проберемся, Валера. Поля-то развезло.

— А мы вдоль оврагов.

— Думаешь, там подсохло? Все равно сегодня не выйдет. Надо со станции привезти снаряды…

Выбрались друзья на реку на следующий день. Льдины шли еще довольно густо и казались живыми. С утробным скрежетом налетали одна на другую, более сильные подминали под себя слабых; иные, сцепившись, словно два богатыря, не могли уже освободиться и так, в обнимку, уходили вниз по течению.

Внезапно Габрухов толкнул Антона локтем в бок:

— Гляди, собака!

На льдине, выплывшей из-за крутого поворота реки, металась маленькая рыжая дворняжка. Завидев людей, а может быть услышав удивленный возглас Валерия, она жалобно заскулила. Антон мгновенно смерил взглядом расстояние до льдины, решительно шагнул к воде.

— Эй, ты что, сдурел?

Но Антон уже вспрыгнул на льдину — она, тяжело колыхаясь, шла вдоль берега, — с нее перемахнул на вторую, затем на третью… При этом отчаянно балансировал и все время мысленно заклинал собаку, чтобы та не вздумала увертываться, когда наконец доберется до нее. Опасался напрасно. Припадая на все четыре ноги, очевидно, от страха, дворняжка сама поползла ему навстречу. Антон прижал ее — скулящий, дрожащий комок — к груди, двинулся обратно. И сразу почувствовал, насколько стало труднее. Руки теперь были заняты, он уже не мог с их помощью поддерживать равновесие — и как ни напрягался, а недалеко от берега ухнул-таки по пояс в воду.

— Раздевайся скорее… Мазай! — крикнул Валерий и хотел погладить дворняжку, но та увернулась, отбежав в сторону, стала усердно встряхиваться, рассыпая вокруг мелкие брызги. — Вон пример подает. Сушись!

— Собака не заяц, а я еще не дед! — весело возразил Антон, однако совета послушался. Сел на огромный валун, похожий на перевернутую вверх дном лодку, стянув сапоги, вылил из них воду, потом снял брюки, подумал-подумал — и гимнастерку тоже.

Остался Антон в одних трусах, но холода не чувствовал. И не для того чтобы согреться — из ледяной купели выскочил стремительно, озябнуть не успел, к тому же по-летнему пекло солнце, — а из озорства, от избытка сил, оттого, что все, в общем-то, завершилось благополучно, стал носиться взад-вперед, приминая босыми ногами островки мягкой прошлогодней травы. Затем, раскрасневшийся и запыхавшийся, оседлал рядом с Валерием лодкообразный валун, подтянул к подбородку голые колени, поискал глазами дворняжку — не нашел. Видимо, подалась в город.

— Невоспитанная. Даже спасибо не сказала…

— На том свете сочтетесь, — в тон приятелю ответил Валерий.

Переглянулись, ухмыльнулись. И надолго замолчали. Слушали яростное клокотание реки, завороженно следили за медленно проплывающими льдинами. Скроется одна, а там уже — следующая, за ней — еще, еще… И Антон нисколько не удивился, когда Валерий чуть слышно, вроде бы про себя, затянул:

Вода примером служит нам, примером, Вода примером служит нам, примером. Она ничем не дорожит И дальше, дальше все бежит, Все дальше, все дальше, все дальше, все дальше…

Голос у Валерия задумчиво-грустный, даже заунывный. Антон недоуменно покосился на друга: что с ним?

— А ничего. Пройдет. — Словно стряхивая с себя минутную душевную слабость, повел могучими плечами. — У меня пройдет! Но вот другие… Их ведь не пашут и не сеют.

— Кого?

— Дураков!

— Сами родятся? Намек понял. Продолжай. Не бойся, не обижусь.

— Лучше б, если бы обиделся. Может, в следующий раз подумал бы. Нет, ты скажи, очень нужна была тебе эта паршивая шавка? Очень?

Антон развел руками.

— Вот-вот, копия моей Ларисы! Та тоже иной раз выкинет в письме коленце — диву даешься. Спрашиваю: зачем ты это? Не знает… — Валерий возбужденно спрыгнул с валуна, шлепнул широченной ладонью по голой груди Антона: — А вообще-то, друже, она у-у-умница-а… Когда-нибудь дам почитать ее письма, сам убедишься. Только десятый заканчивает, а какие стихи пишет! Без них ни одного письма.

— Так вон откуда у тебя любовь к стихам! А наизусть помнишь?

— Сколько угодно. Вот, например:

Жизнь так устроена: прошлое негаданно В сердце постучится вдруг лаской и теплом. В нашем настоящем радость вся укатана, Чаще же мечтается о прожитом, былом…

Габрухов вопросительно глянул на Антона:

— Как?

— Ничего… Только, Валер, такие уже есть. Давным-давно.

— Твои, что ли? А ну давай?

— Слушай…