Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 8)

— Три пробных выстрела сделает начарт. Прошу внимательно наблюдать!..

К этому времени, подогнув полы не по росту длинной шинели, юркий, расторопный красноармеец Диденко — тот самый ружейный мастер, что мгновенно разбирал карабин вслепую, — успел установить фанерный щит с двумя мишенями, старательно отсчитал тридцать три шага, что, по его разумению, должно было соответствовать двадцати пяти метрам, на огневом рубеже тщательно утоптал снег.

Антон почти физически ощущал устремленные на себя взгляды однополчан — и волновался. «Так, пожалуй, промажу. Непременно промажу… И дернуло же дуралея похвастаться…» Выгадывая время, чтобы хоть немножко успокоиться, нарочито медленно расстегнул кобуру, так же медленно, стиснув холодную рукоятку, вынул пистолет. Не спеша загнал в ствол патрон, вполоборота повернулся к мишени. Поднимая снизу вверх, подвел пистолет к черному кружочку, затаив дыхание плавно нажал на спуск.

Диденко, хоронившийся за каменной глыбой, подскочил к щиту:

— Десятка!

Второй выстрел — девять, третий — снова десять.

Антон вложил пистолет обратно в кобуру, поймал на себе одобрительный взгляд Ганагина: «Молодец!» Вслух же, обращаясь ко всем, начальник штаба сказал:

— Так стрелять! — Скомандовал: — Старший лейтенант Габрухов, техник-лейтенант Затосов, на огневой рубеж шагом — марш!

Вспугивая ворон, что крутились там, наверху оврага, с небольшими интервалами загремело: «бум-бум-бум, бум-бум-бум!..» Одна пара сменяла другую. Ни заминок, ни каких-либо неурядиц. Задержка произошла, когда стрельбу повели начфин Кузнецов и Шишков. Кто-то из них угодил, видимо, в мышиное гнездо, потревожил его владелицу, и вот, оставляя на снегу узорную строчку, к огневому рубежу стремительно покатился темно-серый шарик. Как тут было удержаться? Сейчас же и началось:

— Спасайся, кто может, тигр бежит!

— Ух, чешет, ух, чешет! А усиками-то шурует, а глазенки горят!..

Тем временем мышь — прямо под ноги Ганагину. Он брезгливо отпрыгнул в сторону:

— Кш-ш!

Но, видно, со страха мышь снова — к нему. Ганагин хотел поддеть ее сапогом, однако, к великому удовольствию лейтенантов, промахнулся, второй раз — то же самое.

— На хвост ей, товарищ капитан, на хвост! Он у нее длинный.

Ганагин разозлился, выхватил пистолет. Но зверек крутился под ногами, будто сумасшедший, и поймать его на мушку никак не удавалось. Наконец уловил, казалось, нужный момент, выстрелил.

Целая и невредимая, мышь с писком метнулась в сторону. Лейтенанты — за ней. И никто не заметил, как болезненно передернулось лицо Ганагина, с каким недоумением посмотрел он на носок правого сапога, как поспешно с утоптанного места шагнул в глубокий снег…

Мышь все-таки убежала, лейтенанты постепенно притихли, и стрельба возобновилась. Когда она закончилась, Ганагин распорядился:

— Старший лейтенант Габрухов, стройте людей, ведите в городок.

— А вы, товарищ капитан?

— Останусь, потренируюсь. Это же позор: начальник штаба — и только девятнадцать очков. Ведите!

После обеда, не заходя в свою казарму, Антон направился в штаб. Надо было оформить акт на списание израсходованных на стрельбах боеприпасов. В то трудное время каждый патрон был на строгом учете.

Постучал в кабинет Ганагина — ответа не последовало. Дернул дверь — на запоре. Поинтересовался у дежурного по полку: не знает ли, где капитан?

— Как ушел с утра, так больше не приходил. А его уже командир два раза спрашивал.

— Странно… — недоуменно пожал плечами Антон и вышел во двор.

Куда же мог подеваться начальник штаба? Он и в столовой не был. Все еще в овраге — тренируется? Чепуха! Сколько можно? Вот-вот темнеть начнет — дни-то зимние, короткие. И вдруг мелькнула догадка, от которой сначала досадливо отмахнулся. Но она все настойчивее сверлила мозг. В конце концов Антон не выдержал, отправился на стрельбище.

По городу не шел — бежал. Иные прохожие останавливались, заинтересованно смотрели вдогонку: ишь как шпарит лейтенант! Видно, вызвали по тревоге. Или, может, к своей зазнобе на свидание опаздывает. Антон же все прибавлял шагу. Тяжелые полы шинели, раздуваемые встречным ветром, суматошно хлестали по ногам.

Ганагина увидел, когда тот только-только выбрался из оврага. Так и есть, догадка подтвердилась! Начальник штаба ковылял по пробитой в глубоком снегу тропке, волоча правую ногу. Прострелил! Прострелил и решил скрыть от других. Потому и остался на стрельбище — дожидался темноты. Но зачел скрывать-то? Боится, подшучивать будут? А если кость задел? Тогда до насмешек ли? К врачу нужно немедленно, к врачу!..

Антон перешел на шаг, затем и совсем остановился. Поджидая Ганагина, бестолково топтался на месте. Что следует говорить в подобных случаях — не знал, предложить помощь не решался: его вмешательство может ведь начальнику штаба и не понравиться. Еще возьмет да и отчитает: не суй, скажет, носа, куда тебя не просят.

Нет, выговора делать Ганагин не стал. Лишь спросил настороженно, с явной опаской:

— Ты чего, начарт?

У Антона невольно вырвалось:

— Как же так, товарищ капитан?

— А этак, — усмехнулся Ганагин. — Слыхал пословицу: дуракам закон не писан? Для меня… — Отставил раненую ногу в сторону — видимо, так боли было меньше, — тщательно вытер носовым платком заметно побелевшее лицо. — Что там, в полку? Порядок? Ладно… А обо мне что? Ты один догадался или еще кто? Впрочем, откуда тебе знать… Но сам-то никому не говорил?

— Нет…

— Добре. — Улыбнулся: — Отведи глаза, иначе дырку просверлишь. Не бойся, концы не отдам. И вообще… А если уж все-таки боишься, тогда… — Ганагин приложил к губам пальцы, — тогда ни-ни. Понял? Ну и отлично. Иди, не беспокойся.

— Может, товарищ капитан, палку принести? Я мигом!

— Палку? Чтобы по мягкому месту? — Ганагин снова приложил платок к лицу и вместе с поблескивавшими на нем снежинками стер и деланную, вымученную улыбку. — Если б отделаться палкой, начарт, пудовую свечку господу богу поставил бы… Иди!

В последних словах Ганагина Антон уловил скрытый смысл, значение которого по-настоящему понял лишь несколько позднее, под утро, когда его поднял с кровати сам командир полка. Такого еще не бывало. Значит, произошло что-то очень важное. Вероятно, на станцию прибыли с таким нетерпением ожидаемые тягачи. Не заботясь о том, что может разбудить своего тезку, Николая Кузьмича, вместе с которым жил в крохотной, метров на шесть, комнатенке, радостно закричал:

— Пришли, товарищ майор?

— Приехали!

Антону показалось, что его окатили водой из проруби, настолько холодно прозвучал ответ. Не задавая больше ни единого вопроса, сунул кое-как обернутые портянками ноги в сапоги, оделся, вышел вслед за Хибо из комнаты. В длинном и узком коридоре стоял полумрак. Хибо прислушался, нет ли кого поблизости, наклонился к Антону, обдал его жарким шепотом:

— Докладывал кому-нибудь?

— Что, товарищ майор? О чем?

«Выкручивается, — решил Хибо, — прикидывается. Или… Или на самом деле даже не догадывается, в какую попал завируху?»

— О том! В особый отдел нас с тобой вызывают! К Гурскому.

И опять глупейший вопрос Антона:

— Зачем?

— А! — Хибо круто повернулся к выходу. Но тут же остановился: — Узнаешь, когда под трибунал попадешь вместе с Ганагиным. — Пообещал: — Шкуру с обоих спущу!

Разговаривал Хибо в своей обычной манере — резко, жестко, но надрывно вибрирующий голос выдавал его сильнейшее внутреннее смятение. Когда вышли из казармы в заснеженный двор, где было гораздо светлее, чем в коридоре, Антон заметил, как у Хибо дрожат руки. Удивился: «Чего он так? И вообще, что все это значит? Ну прострелил Ганагин нечаянно ногу. А при чем тут особый отдел? И при чем я?»

Возле штаба, как бы подзадориваемая диким завыванием вьюги, старательно тарахтела полуторка. Хибо сел рядом с шофером, Антон забрался в кузов. Сухие, колючие снежинки сейчас же ударили по щекам, моментально набились в нос, зло покалывали губы. Антон опустил у шапки уши, поднял воротник шинели.

Ехали по совершенно пустынному городу. Хоть бы через улицу пробежала кошка, что ли, или в чьем-то дворе тявкнула собака — ничего. Все вокруг словно вымерло. Но он хорошо знал, что это неподвижное безмолвие — кажущееся. Во многих домах наверняка уже давно не спят — пора подниматься. Тщательно проверив светомаскировку — научились ей хоть куда, и случайный лучик не пробьется на волю, — люди зажигают огни, собираются на работу. Молча, без суеты, сосредоточенно. Для кого предстоящая смена на фабрике, заводе — двенадцать часов, для иных — и больше. Спешка тут не с руки…

Не сегодня и не вчера, еще там, в Волгогорске, Антон заметил, как резко изменила война людей, их характер. Стали они сдержаннее, суровее, строже. Отреклись от мелочных обид, от никчемных и вздорных словесных перепалок, глубже прячут свое горе — а оно теперь редкую семью обходит стороной. Каждый как бы присматривается, прислушивается к себе: сможет ли он выдержать великое испытание? Если выдержит, чем и как поможет сделать то же самое отцу или матери, брату или сестре, наконец, просто соседу? И получалось: вроде бы целиком уйдя в самих себя, люди вместе с тем неудержимо тянулись друг к другу. И, спаянные воедино, делали то, что было теперь главным смыслом их жизни: отстаивали свою Советскую Родину, свою русскую землю. Кто где, чем и как мог. Вот и мать пишет, что Генка работает в деревообделочном цехе. Устает сильно, но виду не подает. Да еще вечерами в госпиталь ходит, раненым бойцам частушки про собаку-Гитлера поет. И Тоня в конце последнего письма своего приписку сделала: собрала для бойцов действующей армии четвертую по счету посылочку. И Миша Золотарев воюет, отлично воюет! Медаль «За отвагу» получил, в сержанты произведен…