Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 53)
Неудержим бег времени, и человек не властен над ним. Но время не властно над подвигом советского народа в Великой Отечественной войне. Пройдут еще многие десятилетия, пройдут века, а люди все будут помнить об этом подвиге, снова и снова будут вспоминать тех, кто насмерть стоял в Брестской крепости, нанес гитлеровским войскам сокрушительный удар под Москвой, под Сталинградом, на Курской дуге, кто водрузил над рейхстагом Красное знамя. Им, потомкам победителей, будет дорого все, все. Они захотят восстановить малейшие подробности: кто первым на советской границе отбил атаку фашистских пехотинцев, первым поджег вражеский танк, потопил корабль, сбил самолет; кто первым заслонил грудью амбразуру немецкого дота… Среди многих и многих имен героев Великой Отечественной войны они назовут и имя Иосифа Гейбо. Скажут: он — человек из легенды.
И это будет правда.
ЧЕТВЕРО ОТВАЖНЫХ
Четыре сердца, как одно.
Так нам ли голову клонить?
— Уймись, Великий. Все равно
Мы будем жить. Мы будем жить!
Однажды меня как писателя-фронтовика пригласили на встречу с допризывниками города Куйбышева. Встреча проходила в кинотеатре «Вымпел», а разговор, естественно, шел о мужестве и героизме наших воинов, о их стойкости, выносливости, силе воли.
Беседу я закончил словами о том, что боевые традиции героев минувших сражении с достоинством и честью приумножают их сыновья и внуки. Для примера назвал имена солдат, сержантов, офицеров, уже в послевоенные годы совершивших изумительные подвиги, причем одним из первых упомянул имя Асхата Зиганшнна.
— А кто такой этот Зиганшин? — посыпались дружные вопросы. — И чем он прославился?
Признаюсь, сначала я был весьма озадачен, что нашлись пареньки, которые даже не слышали о Зиганшине. Но вскоре понял: таких немало. Больше того, встречаясь с читателями на заводах и в колхозах, в школах, детских библиотеках и Дворцах пионеров, убедился: если люди постарше что-то о Зиганшине знают, то ребятишки, за редким исключением, — ничего. Да и откуда знать, коль в дни удивительнейших приключений Асхата и его друзей нынешних мальчиков еще на свете не было. Ведь произошло это в 1960 году…
Тогда, в шестидесятом, весна выдалась ранняя, дружная, а теплое апрельское утро, с которого начинаю повествование, было тихое, спокойное, ясное. Одинокое облачко, отдаленно напоминающее парящего орла, лишь сильнее подчеркивало девственную чистоту неба, голубым шатром раскинувшегося над землей.
Из Шенталы мы выбрались рано. Уже миновали ее околицу, когда по верхушкам деревьев пробежали первые лучи солнца. Еще мгновение — и заалел весь лес, которому, кажется, нет здесь ни конца ни края.
Нас трое: лишь вчера приехавший в пятнадцатидневпый отпуск младший сержант Асхат Зиганшин, первый секретарь Шенталинского райкома комсомола Валентин Мельников и я. Мы с Асхатом рядом, в возке, Валентин — на облучке.
— Э-гей, — весело покрикивает он на лошадь, — э-гей, не ленись, залетная! Жми, пока дорога ночным морозцем прихвачена!
Звездочка досадливо отмахивается пышным хвостом: не понукай, дескать, не понукай, сама знаю.
Асхат смеется.
— Это тебе, Валя, не «козлик». Там прибавил газу — и пошел. А тут… — Внезапно оборвал себя на полуслове, кивком головы показал на семейку молодых березок посреди широкой поляны: — Видите, какие нарядные, как одна к другой ветки протянули? Будто неразлучные подружки за руки взялись.
Поляна, дружная стайка березок на ней остались позади. Дорогу перерезала убегающая в лесные дебри просека. Асхат окинул ее взглядом, как старую знакомую:
— По ней перед армией я ездил на велосипеде рыбачить на Черемшан. Сазаны там — во!
— В океане таких небось нет?
— В океане? — переспросил Асхат. — В океане…
Разговор наш — собственно, говорит Асхат, а я слушаю — течет неторопливо, и умная Звездочка тоже убавляет шаг, словно бы догадываясь, что спешить нам некуда.
В общем-то, так оно и есть. Конечной точки поездки мы не наметили, и определенного маршрута у нас нет. Просто Асхату захотелось послушать шум родного леса, подышать его воздухом, от которого с непривычки слегка кружится голова: так щедро напоен он ядреным запахом весны.
Была еще одна причина, побудившая нас забраться в глушь шенталинского леса. Вот уже почти месяц осаждают Асхата корреспонденты. В Сан-Франциско, в Нью-Йорке, Париже, Москве… Не оставили они его в покое и дома. Едва перешагнул порог, едва обнялся с родными и близкими, засверкали фотовспышки, зашуршали листки блокнотов, и вопросы, вопросы: что? как? почему? Спрашивают корреспонденты «Огонька» и «Советского воина», «Комсомольской правды», «Красной звезды» и «Волжского комсомольца», многих других журналов, газет. А кроме них еще — работники радио, телевидения, кинохроники…
Нет-нет, Асхат не против журналистов. Наоборот, он чрезвычайно высоко ценит их труд. И если все-таки ускользнул, то лишь на денек, чтобы отдохнуть. А что рядом с ним я — не в счет. Во-первых, еду я на правах старого знакомого дома Зиганшиных, во-вторых, заранее дал слово, что не только пухлый корреспондентский блокнот, но и клочка бумаги не возьму с собой. Слово не нарушил. Тем более что знал: впереди предстоит еще не одна встреча с Асхатом и у меня будет возможность услышать малейшие подробности о его подвиге и подвиге его друзей.
А ПОДВИГ НАЧИНАЛСЯ ТАК…
Суровы и неприветливы в зимнюю пору Курильские острова. Свирепый ветер судорожно бьется о каменистый берег. Обледенелые скалы мрачными призраками вырисовываются из взлохмаченных туч, нависших над самой землею. И днем и ночью ревет океан.
В один из таких ненастных дней командир подразделения вызвал старшину баржи Асхата Зиганшина.
— Видите, младший сержант, что творится? А на рейде сплотка. Волна вот-вот разорвет ее и унесет в океан. Сколько пропадает государственного добра! Лес надо спасти.
Офицер пытливо посмотрел в худощавое лицо младшего сержанта и заключил:
— Поручаю это вам. На своей самоходке подтяните лес в бухту. Только будьте осторожны.
Зиганшин знал и сам: осторожность — прежде всего. Несколько минут назад прочитал он вывешенную на метеорологическом пункте надпись: «Выход в море воспрещен».
Подпрыгивая на волнах, самоходная баржа «Т-36» вышла в опасный рейс. Вокруг — бурлящий водоворот. Но экипаж маленького судна не впервые вступал в единоборство с разбушевавшейся стихией. И всегда он выходил победителем. Так случилось и на этот раз. Лес был отбуксирован в безопасное место.
— Молодцы! — похвалил воинов командир. — Теперь поставьте самоходку у пирса. На профилактический ремонт.
Было это 15 января. А через день, в субботу вечером, Зиганшин доложил: работы закончены. Попросил разрешения сойти экипажу на берег.
— Разрешаю. Кроме, разумеется, вахтенных, — ответил офицер.
Пошли в баню. По пути Асхат отправил в далекую Шенталу письмо, написанное еще раньше.
«Здравствуйте, дорогие папа, мама, брат Мавлюмзян, Рамзия и маленький племянничек Равиль. Горячий солдатский привет вам с далеких Курильских островов!
Получил от вас письмо с новогодним поздравлением и открытку, за что большое спасибо. Я по-прежнему все плаваю, и, наверное, придется плавать всю зиму до следующей навигации, а там до осени. Погода стоит не очень хорошая. Правда, морозы небольшие, всего только 3—7 градусов, но зато дуют сильные ветры. Только сегодня немножко стихло, и мы имели возможность подойти к берегу, чтобы набрать воды, угля и продуктов. Вот так и бывает: нагрянет ветерок метров 45—50 в секунду, подует сутки-двое — и опять тихо.
Новый год встретили неплохо, 31 декабря были в клубе, смотрели кино. Купил себе часы «Урал». Ходят хорошо.
Как вы живете, как здоровье у мамы и папы? Как растет наш малыш, не болеет ли он?
Пишите, какая у вас сейчас погода. Наверное, сильные морозы?
До свиданья».
После бани Зиганшин отправился на вахту. Вместе с ним пошел на баржу Крючковский. А через некоторое время к ним присоединились и Федотов с Поплавским. Погода испортилась совсем, и дежурный по подразделению распорядился: экипажам в полном составе находиться на судах.
— Жалко, нет тезки, — задумчиво проговорил Толя Крючковский.
— Да, — коротко согласился Асхат.
Речь шла об Анатолии Лелетине, радисте баржи. Несколько дней назад он заболел и теперь находился на берегу, В разговор вмешался Филипп Поплавский:
— Ничего, подлечится и вернется. А пока справимся и без него. Плоты отбуксовали? Баржу отремонтировали? Ну и груз утром перевезем.
В переброске грузов с парохода, прибывшего с материка, должна была принять участие еще одна самоходка — «девяносто седьмая». Сейчас оба судна стояли у бочки, скрепленные с ней металлическим тросом.
А погода становилась все хуже.
— Ну и ну, — покачал Федотов головой, — выдержит ли, однако, трос?
— Шутишь, Иван! — живо откликнулся Поплавский. — Оборвать трос? Это какую же надо силу-то?
— А тут, друг, однако, Курилы. Не то что там у вас, где «тиха украинская ночь».
Спорить с Федотовым Филипп не стал. Ведь Иван не только «старый морской волк» — плавал на реках Дальнего Востока, — но и хороший знаток этого сурового края.
Впрочем, не надо было быть и большим знатоком, чтобы убедиться в силе все нарастающей непогоды. Самоходка подпрыгивала на гребнях взъяренных волн так, будто она была совершенно невесомая. Ветер, дико завывая, рвал оснастку баржи. И вот произошло то, чего опасался Федотов: навалилась особенно крутая волна, и трос не выдержал.