Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 51)

Гейбо понял, что не только он ранен, но и самолет поврежден. Надо же такому приключиться — пуля ударила как раз в крепление рычага управления мотором. И теперь этот рычаг заклинило, и он не поддается никаким усилиям. Между тем земля ближе, ближе. Как же быть, как поступить? Конечно же, выбрасываться с парашютом. Единственный выход, чтобы спасти жизнь. Да, жизнь будет спасена, а самолет как? На чем же воевать? И что летчик без самолета? Все равно что птица с обрубленными крыльями. Тогда зачем жизнь?..

«Нет, — стиснул зубы Гейбо, — не-ет!..»

И он выключил мотор и посадил истребитель. Как — ни сам не в состоянии был объяснить, ни сослуживцы не могли понять. Но — посадил.

Ему бы радоваться: сам жив, машина цела, — а он места себе не находил, вырывался из цепких рук полкового врача. Там, в воздухе, бились без него. Каково им, семерым, против восемнадцати? Но стоп, кажется, «юнкерсов» уже не восемнадцать. Один на опушке березовой рощицы пылает. Молодцы, ребята! Молодцы! Стремительно носятся между стервятниками и, не давая им опомниться, бьют то длинными, то короткими очередями. Вот и второй Ю-87 задымил. Судя по всему, подбил его Шалунов. А возможно, старший лейтенант Гутор. У них одинаковые почерки воздушных атак. Впрочем, так ли уж важно, кто сбил? Главное, дымит фашист, дымит! Правда, он еще надеется на спасение, тянет туда, к западному горизонту. Не дотянул. Сначала, как всегда бывает в подобных случаях, полыхнуло огненное зарево, а потом докатился и грохот взрыва.

Потеряв еще один, третий, бомбардировщик, так и не сумев восстановить боевой порядок, распавшийся после атаки на их ведущего, гитлеровцы не выдержали, повернули вспять…

БЕССМЕРТИЕ

Впервые за весь день летчики собрались вместе за ужином. Никто из них толком не завтракал, не обедал, а еда в рот все равно не шла. И ни шуток, без которых раньше просто не умели обходиться, ни смеха. Тишина. Придавило страшное горе, обрушившееся на страну. И устали. Чертовски устали. Ведь и один воздушный бой выматывает человека. А тут пришлось подниматься в небо по семь-восемь раз! И всякий раз вести схватки с численно превосходящим противником.

— Сбили пятнадцать самолетов…

Это, нарушив тишину, проговорил Подгорный. Как обычно, не повышая голоса. Но услышали его все, кто находился в летной столовой. Оживились. Вскинули головы, расправили плечи. Пятнадцать уничтоженных стервятников! Дорого заплатили фашисты за разбойничье нападение. Очень дорого! А Подгорный все тем же сдержанным голосом продолжал:

— Немногим гитлеровцам удавалось безнаказанно пройти через район прикрытия нашего полка…

Отодвинув в сторону тарелку, обнял взглядом боевых сослуживцев. Прошел один-единственный день, а как они все изменились! Стали строже, суровее, кое у кого на лице — это за день-то! — прорезались свежие морщинки. Да, морщинки. А между тем полк считался, и не без основания, молодежным; более трети летчиков были комсомольцами. И вот именно им, еще совсем недавно безусым, выпало такое испытание. Им и их более опытным товарищам.

Гейбо находился тут же, в столовой. Не то что от отправки в госпиталь — от санчасти отказался наотрез.

— А кто завтра вместо меня будет воевать?

Примерно то же самое, только иными словами, сказали полковому врачу и капитан Шалунов, раненный в бедро, и старший лейтенант Гутор, которому вражеская пуля прошила бок в тот момент, когда, завершая начатую Шалуновым атаку, он сбил один из восемнадцати пикирующих бомбардировщиков. И лейтенант Цибулько…

На Цибулько навалилось одновременно три «мессера» — явление в тот день нередкое. И конечно же, исход боя гитлеровцам был заранее ясен. Вопрос заключался лишь в том: кто именно из них собьет русского и на какой минуте? Однако время шло, а запланированная победа все ускользала. Бросая машину туда-сюда, русский непостижимым образом уходил из-под верного удара и тут же нападал сам. Раздосадованные его упорством, гитлеровцы стали терять терпение. А это уже плохо. Летчик должен обладать горячим сердцем, но холодной головой. Цибулько таким и был…

Распалившись сверх меры, старший из гитлеровцев в конце концов переступил грань дозволенного риска. Он решил подойти к противнику так, чтобы расстрелять его в упор и тем реабилитировать и себя и своих товарищей: как это так — не могут втроем одолеть одного! Набрал достаточную для успешной атаки высоту, начал пикирование. С какой дистанции собирался открывать огонь, осталось неизвестным, потому что, на мгновение упредив его, Цибулько нажал на гашетки. «Мессершмитт» загорелся и вошел в штопор.

Подобного поворота событий гитлеровцы никак не ожидали. Стали осторожнее. И злее. При малейшей благоприятной возможности хлестали длинными очередями. И одна из пуль настигла-таки Цибулько, угодила повыше локтя в левую руку. Но правая-то была цела! И он продолжал неравную схватку. После очередного боевого разворота подбил второй «мессер». Третий для очистки совести пальнул с безобидного расстояния из пулемета и повернул на свой аэродром…

«Представлю к ордену», — подумал Подгорный о Цибулько и перевел глаза на соседний с ним столик. Одно место было свободно. И там не занято, и тут… Да, сбито пятнадцать самолетов. Но сколько бесконечно близких и дорогих ребят пожертвовали собой, чтобы преподнести фашистам этот жестокий урок! Вот и стул Иванова тоже сиротливо пустует. И он, Иванов Иван Иванович, уже никогда не придет в столовую. Не одарит однополчан доброй улыбкой. Не скажет, слегка растягивая слова:

— Хлеб да соль!

И сослуживцы, хохоча, не ответят «Ивану в кубе»:

— Едим, да свой!

Погиб Иванов на восходе солнца. Его звено дралось с четверкой «хейнкелей». Отступать не хотел никто. Одни пытались любой ценой пробиться на восток, другие — вышибить их на запад. От неумолчной трескотни пулеметов и пушек, от рева моторов гудело небо. Но вот вслед за головным бомбардировщиком сначала зазмеилась дымная полоса, затем ахнул оглушительный взрыв, огненное облако рвануло вверх, а пылающие обломки — все, что осталось от самолета, — беспорядочно кувыркаясь, полетели вниз…

Нет, к такому обороту гитлеровцы не привыкли, такое было им не по нутру. Они привыкли сбивать сами. И сбивали. Потому что чаще всего, будь то в растерзанной Польше или во Франции, применяли свою, заимствованную у волчьей стаи тактику: нападали превосходящими силами. Собственно, и сейчас то же самое — численный перевес на их стороне. Но странно и непонятно: какой-либо пользы извлечь не могли. Сверх того, терпели явное поражение.

Над головой наших летчиков снова было чистое небо, и они повернули домой. Однако на полпути встретили еще пятерку «хейнкелей». Пошли на них в атаку всем звеном. И так удачно, что с первого же захода Иванов поймал в перекрестие прицела вражеский бомбардировщик. «Сейчас, сволочь, сейчас!..» Нажал на гашетки — пулемет молчал. Боеприпасы кончились еще в предыдущей схватке.

Повезло фашисту, повезло. Что с ним сделаешь, если нет ни одного патрона?! И он, натужно завывая от полного комплекта боеприпасов, безнаказанно летит над советской землей. И напарники его тоже летят…

Откинувшись от ненужного теперь ему прицела, Иванов глубоко, про запас, на всю оставшуюся для него жизнь, втянул в себя воздух и пошел на «хейнкеля». Гитлеровский стрелок молчал. То ли зазевался, то ли оружие отказало, а может быть, хотел подпустить истребитель ближе, да просчитался — дать очередь не успел. И-16 врезался в фашиста…

Так был совершен таран в первые же минуты войны. Так летчик-истребитель Иван Иванович Иванов первым из тех, кто совершил впоследствии подобный подвиг, вошел в бессмертие. Но люди еще не знали этого.

ЗАВЕТ

Многое, очень многое не было известно тогда. Шел лишь первый день войны. Впереди их — без малого полторы тысячи. Все, все впереди. И кто мог сказать с полной достоверностью заранее, как сложится и судьба страны, и лично его судьба? Никто. И Гейбо — тоже.

Ну мог ли он предположить, что пройдет меньше двух месяцев, а он снова будет ранен в неравном бою? И жив останется лишь потому, что, по пословице, его счастью несчастье помогло?

Полк, вооруженный к тому времени новыми самолетами ЛаГГ-3 и воевавший уже на Ленинградском фронте, получил приказ нанести удар по мотомеханизированной колонне немцев, рвавшихся к городу на Неве. Подошли к ней на высоте тысяча пятьсот метров. Погода солнечная, ясная, и хорошо видно, как по дороге быстро-быстро тянется шлейф пыли: фашисты очень торопились, они были уверены, что дорога им открыта.

— Атакуем!..

Все четырнадцать истребителей, которыми командовал Гейбо, обрушились на врага. Первый заход: удар стокилограммовыми бомбами — их на каждом самолете по две. При втором заходе пустили в дело пушки и пулеметы. Били с малой высоты. Гитлеровцы ответили суматошным огнем из всех видов оружия. Небо, до этого чистое и безоблачное, почернело от разрывов зенитных снарядов. Казалось, несдобровать ни одному самолету. Но они уцелели все. Вышли из пикирования, развернулись на третий заход…

А там, на земле, настоящее столпотворение. В кюветах валяются опрокинутые вверх колесами орудия. В кузовах грузовиков рвутся боеприпасы. Горят бронетранспортеры. И по всей колонне, от головы до хвоста, перекатываются клубы жирного дыма.