Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 50)

И Гейбо решился. Качнул юркий истребитель с крыла на крыло, что означало для следовавших за ним летчиков: «Внимание, приготовиться!»

Через несколько мгновений новая команда: «Атакую. Прикройте!»

Один тотчас пристроился сзади, а два круто устремились ввысь. Там могли внезапно вынырнуть посланные для сопровождения бомбардировщиков истребители…

Гейбо слился со своим самолетом в одно целое. Малейшее движение, и машина послушно выполнила доворот влево, еще одно, на сей раз резкое, движение — и рванулась в стремительное пикирование. Воздушный стрелок атакуемого «юнкерса» открыл стрельбу, но Гейбо успел отвернуться от огненной трассы. Стрелок находился под прозрачным колпаком, и было хорошо видно, как его продолговатое лицо исказилось от ужаса. Впрочем, оно тут же исчезло из поля зрения. Потому что самое главное сейчас для Гейбо — прицел. Приник к нему — никакой силой не оторвать. Ага, есть! Наплыл четкий силуэт с крестами. Ударить? Нет, надо подойти ближе, как можно ближе. Чтобы с первой очереди, чтобы наверняка!

Пора! По-прежнему не отрывая глаз от прицела, Гейбо бьет сразу из всех пулеметов. А у него их четыре.

Ярко светящиеся точки впиваются в тело бомбардировщика. На камуфлированном металле обшивки будто пузыри лопаются — появляются темные отверстия. «Юнкерс» еще продолжает полет, но Гейбо знает: дело сделано. Круто выходит из атаки, дает знать ведомому, чтобы он присоединился к паре Клименко для преследования остальных бомбардировщиков. А от подбитого уже тянутся темные струи, пронзаемые пунцовыми язычками пламени. Затем самолет неуклюже валится набок, врезается в землю. Вспыхивает огромный огненный шар. Вихрятся клубы черного дыма. Грохочет взрыв.

Гейбо бросает взгляд на приборную доску. Часы показывают 4.20.

Всего-навсего 4.20. «Значит, — трет виски Гейбо, — с тех пор как «юнкерсы» нарушили границу, прошли лишь считанные минуты?» Да, считанные… А он успел столько пережить, передумать! Хотя, собственно, чему удивляться? Навалилась такая тяжесть! Но он должен, он обязан ее выдержать. Обязан! Ведь отвечает он не только за себя. Ему доверена, пусть и временно, судьба целого полка. И зависит она от того, какое он примет решение, какие отдаст распоряжения. Что ж, решение им принято единственное: уничтожать врага! И, превратив заклейменный крестом бомбардировщик в смрадно пылающий факел, он тем самым дал подчиненным наглядный урок: так бить фашистов!

Перекладывая истребитель с крыла на крыло, Гейбо попытался отыскать в воздушном пространстве Клименко и его товарищей. Бесполезно, скрылись где-то за горизонтом. Надо идти на посадку. Зарулил поближе к командному пункту, выбравшись из самолета, быстро снял парашют.

Неужели война? Но как не вяжется все это с необыкновенно тихим утром! Вон, за летным полем, на пышноголовой черешне, не шелохнется ни одна ветка. Обласканные первыми лучами солнца, безмятежно искрятся росинки на траве, что буйно зеленеет вокруг аэродрома…

Гейбо сунул в рот папиросу, затянулся раз, второй, третий. Без передышки. Так же жадно курили начальник штаба, комиссар полка. И все трое молчали. И не могли отвести глаз от полыхающего вдали «юнкерса». И думали все об одном и том же: нет, это не просто военный конфликт, это — война.

Да, война. Однако поверить в нее сразу не могли, не хотели. Да и у других летчиков это не укладывалось в голове. Ведь всего неделю назад в газетах было опубликовано Сообщение ТАСС, в котором говорилось, что, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы.

Всякие появлялись после этого суждения, предположения. Но тогда, ранним июньским утром 41-го, исполняющему обязанности командира истребительного авиационного полка капитану Иосифу Гейбо было не до рассуждений. Раздавил в кулаке недокуренную папиросу, приказал начальнику штаба:

— Доложите в дивизию о случившемся.

— Я уже попытался, командир, это сделать, но не удалось. Телефонная связь нарушена, на позывные радиостанции штаб дивизии тоже не отвечает.

— Та-ак…

Трудно, ох как трудно начинается день. Нет связи. Полк сразу оказался вроде бы отрезанным, изолированным от всего мира. Ждать указаний, распоряжений не от кого. Выход один: ответственность за дальнейшее взять на себя, действовать на свой страх и риск.

— Распорядитесь: удвоить бдительность!

Это — начальнику штаба.

— Пройдите по эскадрильям. Чтобы люди были готовы к бою.

Это — комиссару полка.

Едва Макаров и Трифонов отошли от Гейбо, произвело посадку звено Клименко.

— Товарищ капитан, сбито еще два «юнкерса».

— А четвертый?

— Удрал обратно. Через границу.

— Хорошо, старший лейтенант. Заправляйте самоле-е…

Один за другим грохнули два выстрела. Не успевший еще прогреться воздух с шипением рассекли красные ракеты. И сейчас же находившиеся в готовности номер один истребители, промчавшись по взлетной полосе, устремились навстречу новой группе вражеских бомбардировщиков. Только теперь их было уже не четыре — больше двадцати. И летели не одни — под прикрытием «мессершмиттов».

Так для тридцатилетнего капитана Гейбо началась война с фашистской Германией.

КРОВЬ

Часов в десять утра вместе с другими летчиками полка Гейбо должен был взлететь для отражения очередного налета гитлеровских самолетов. Он уже забрался в кабину истребителя, но тут увидел, как, взвихривая пыль, к аэродрому мчится черная эмка. Пронзительно скрипнув тормозами, машина остановилась возле КП, и из нее выпрыгнул майор Подгорный. В другое время и при других обстоятельствах были бы, конечно, и продолжительные рукопожатия, и улыбки, и нескончаемые расспросы о том о сем — все-таки не виделись больше двух месяцев. Не то сейчас. Гейбо коротко доложил о сложившейся обстановке, Подгорный молча выслушал, потом сказал негромко, чеканя каждое слово:

— Будем, Иосиф Иванович, воевать. Бить, бить!

Теперь, когда в полк прибыл командир, дела пойдут еще лучше. В это Гейбо верил непоколебимо. Уж кого-кого, а Подгорного (недаром же был его заместителем) знал не хуже себя. Умен. Распорядителен. Властен. Умеет в самый нужный момент принять самое нужное решение и отдать самое необходимое распоряжение.

— Разрешите, Иван Дмитриевич? — показал Гейбо взглядом на небо, где в стороне от аэродрома эскадрилья Шалунова вела напряженный бой с полдюжиной вражеских самолетов.

— Да. — И уже после того как Гейбо взлетел, Подгорный чуть слышно добавил про себя: «Ни пуха, Иосиф…»

Как ему хотелось сейчас устремиться следом, ворваться в строй ненавистных «юнкерсов» и «мессеров»! Но он не сомневался: летчики справятся и без него. Подобрались они в эскадрилье Шалунова что надо. А к ним еще вот-вот присоединится и Гейбо со своим ведомым. Не пройдет враг, нет! Не мог Подгорный принять участие в этой воздушной схватке и потому, что требовалось немедленно решить дела, накопившиеся здесь, на земле. И прежде всего еще раз попытаться войти в связь со штабом дивизии.

Через полчаса он с горечью убедился: все старания напрасны. Ни на телефонные звонки, ни на вызовы охрипших от натуги радистов штаб не отвечал…

Чем заметнее прибавлялся день, тем сложнее становилась обстановка в воздухе. Все больше гитлеровских самолетов пересекало границу, и, чтобы их остановить, отбросить назад, летчикам полка приходилось растягиваться по фронту. К 14.00 они дрались уже в районе Дубно. В это время пост ВНОС обнаружил приближающиеся с запада восемнадцать пикирующих бомбардировщиков Ю-87. А на аэродроме лишь 8 истребителей. Только-только успевших заправиться горючим и пополниться боеприпасами после очередного вылета.

Восемнадцать и восемь — разница внушительная. Но личный состав был заранее подготовлен к самым суровым испытаниям. И в подписанном генералом Фалалеевым акте инспекторской проверки это подчеркивалось особо. Летчики, говорилось в нем, уверенно владеют самолетом И-16. Метко поражают воздушные и наземные цели. Политически грамотны, морально устойчивы, физически выносливы. Полк хорошо сколочен…

Гейбо повел семерку — сам восьмой — на перехват. Пока сближались с противником, наметил завязку боя: атаковать ведущий бомбардировщик. Если атака удастся, оставшиеся без командира немецкие летчики наверняка не выдержат, нарушат свой боевой порядок. А уж тогда истребители — знай не зевай!

Не замечая того сам, Гейбо всем корпусом подался вперед. Расстояние между его самолетом и Ю-87 таяло прямо на глазах. «Ну вот, кажется, можно».

— Атакую! Прикройте.

Прошла секунда, вторая, и вокруг истребителя начали бесноваться вражеские трассы. То у левого крыла рассекут воздух, то у правого, то полоснут возле самого пропеллера. Чтобы не оказаться сбитым, приходилось резко маневрировать, и потому поймать бомбардировщик в прицел было очень трудно. Все-таки удалось! Не выпуская фашиста из скрещенных линий оптического прицела, Гейбо ударил длинной-длинной очередью. Самолет накренился влево и… В следующий миг Гейбо обволокла полная темнота. А когда снова пришел в себя, почувствовал: что-то теплое и липкое разливается по спине.

«Ранен? Не может быть! На Халхин-Голе за столько месяцев ни одной царапины. То же самое в финской кампании. А тут уже в первый день. Нет, какое-то недоразумение…»