Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 5)
Все эти наказания и предшествующие им нарушения были лишь цветиками, ягодки появились потом — после карантина и начала занятий. На одном из таких занятий по материальной части артиллерии Мишка на первом же перерыве исчез.
Командир взвода незамедлительно послал двоих курсантов в казарму: не завалился ли на кровать — от такого всего ожидать можно. Нет, в казарме его не оказалось. Обследовали помещения других подразделений, обшарили все закоулки двора — нет. Это уже ЧП. И потянулись тревожные доклады по живой цепочке: командиру батареи, командиру дивизиона, начальнику училища. Тот распорядился:
— Появится — под арест! На пятнадцать суток!
Гауптвахта для Михаила даром не прошла. Заметно осунулся, лицом посерел. Но духом не пал — выглядел бодро, улыбался. Вот эта-то не вымученная, не наигранная, а самая настоящая натуральная улыбка больше всего и поразила Антона. Все пятнадцать суток, пока Мишка был под арестом, Антон места себе не находил. Как там его друг? Что с ним? Что его ждет впереди? А тот вошел в казарму с таким видом, словно вернулся из отпуска или из гостей — только не с гауптвахты. В Антоне даже шевельнулось что-то вроде обиды — ради чего столько и так переживал? — но чувство это мгновенно придавила радость встречи.
Они стояли в узком проходе между двухъярусными койками. Антон торопливо и бессвязно шептал:
— Мишка, ну зачем ты так?.. Ведь мог под военный трибунал попасть…
— Знаю, Антоха. Скверно было бы. Отец пережил бы, а мать… У нее же сердце… Ну а теперь порядок, мне уже комбат объявил…
— Что, Миш?
— Что вы-ы…
— Бат-тар-рея, строиться! — прервала их разговор зычная команда дневального.
— Выгоняют меня, Антоха, из училища, — без тени сожаления в голосе заявил Золотарев.
— Не может быть!..
Оказалось, может. Уже на следующий день курсантам объявили приказ об отчислении Золотарева из училища… «за систематическое и злостное нарушение воинской дисциплины».
И тут вдруг дошло до Кузнецова, что Михаил нарочно лез на рожон, чтобы побыстрей попасть на фронт. Даже такой ценой. Эх, Мишка, Мишка…
Неспокойно, смутно было на душе у Антона. Он и жалел друга, и злился на него, и завидовал ему. Больше всего завидовал. Михаил добился-таки своего: через считанные дни будет на фронте. Антону же еще долго прозябать здесь, в глубоком тылу…
В эту ночь Кузнецов проворочался на своем втором «этаже» почти до подъема. Лишь под утро забылся тревожным сном…
— Курсант Кузнецов! Что во сне видели?
Антон вскочил на ноги — шел урок политподготовки — и, прежде чем принять стойку «смирно», лихорадочным взглядом окинул класс.
— Виноват, товарищ батальонный комиссар…
Морщинистый, седой, с пролысиной во всю голову преподаватель усмехнулся:
— На виноватых воду возят. Садитесь!
Снова потянулся указкой к карте, густо расцвеченной синими и красными стрелами — они показывали направления ударов советских и гитлеровских войск.
— Так вот, товарищи курсанты, обстановка на фронте, повторяю, очень тяжелая, очень напряженная. Однако контрнаступление Красной Армии под Москвой свидетельствует о том, что наступает перелом, начинают сбываться слова товарища Сталина: наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами! Будет! Но это, товарищи курсанты, потребует от всей Красной Армии, от всего советского народа колоссальных усилий, героического терпения. Да-да, терпения, ибо ныне уже совершенно ясно: война примет длительный, затяжной характер. Гитлер просчитался: молниеносного марш-броска на СССР у него не получилось. Не получилось, нет!..
Через полторы недели от Михаила пришло письмо.
«Ура! Ура!! Ура!!! Видишь, Антон, буквы пьяные? Тр-рясет! Пишу в теплушке. Мчусь в действующую армию!..»
Начавшая было постепенно затихать зависть к другу заворочалась в Антоне с новой силой. Чтобы ее придушить, налег на учебу. Нет, он и до этого занимался весьма старательно — сложившаяся ситуация обязывала: во взводе сорок курсантов, и только один он с девятью классами. У остальных — среднее, незаконченное высшее, а то и высшее образование. Такой был набор. Специальный. Трехгодичную программу спрессовали в одиннадцать месяцев. Занимались ежедневно по десять часов. Плюс четыре часа — самостоятельная подготовка. Свободного времени совсем не было. К тому же столовой при училище, размещенном в здании бывшего педагогического института, не имелось. На завтрак, обед и ужин ходили на городскую фабрику-кухню. А она от военного городка — в двух километрах. Сколько на эти хождения — в общей сложности двенадцать километров — тратилось времени! Впрочем, даром оно не пропадало, командиры использовали его для строевой подготовки, исключив сей предмет из расписания занятий.
— Станови-ись!
Будто крылья невиданных птиц, полы шинелей суматошно били по коленям — курсанты торопились занять место в строю.
— Р-равняйсь!
Резко скашивали головы направо, стараясь увидеть грудь четвертого человека.
— Смир-рно!
Замирали, каменели, пока не раздавалась очередная команда:
— Шаго-ом — марш!
Прямоугольник живых тел — плечо к плечу, затылок в затылок — подавался вперед. Безостановочно, мерно, гулко топали ботинками по намертво скованной морозом земле. Разрывался ядреный воздух: «тук, тук, тук!..»
— Запевай!
Последнее относилось к Вадиму. У него был самый сильный в батарее тенор.
Не мешкая начинал песню Затосов:
Припев дружно подхватывали все. Антон пел охотно, с удовольствием. И потому, что вообще любил песни и что всякий раз замечал: вплетая свой глуховатый баритон в дружный хор сослуживцев, он словно перерождался. Сами собой разворачивались плечи, выше вскидывалась голова. Дышалось глубоко, думалось легко, по всему телу разливалась упругая, звенящая сила. И пропадала усталость.
Он, Антон, был частицей воинского коллектива, несокрушимого своей сплоченностью, своей монолитностью.
Антон быстро втянулся в армейскую жизнь. Трудности, которые неизбежно связаны с нею, его не пугали. Единственное, чего побаивался он, — это теоретические занятия. Но и тут не отставал от других курсантов.
И Антон конечно же был рад, когда на собрании личного состава батареи, посвященном 24-й годовщине Красной Армии, его фамилия была названа в числе курсантов-отличников. Когда собрание закончилось, подошел Вадим, ткнул локтем в бок:
— Поздравляю, земляк. Пусть знают наших!
Антон поправил на плече ремень винтовки, стукнул ботинком о ботинок, словно проверяя их прочность, неторопливо двинулся вокруг длинного, приземистого, сколоченного из досок сарая, в табели постам значащегося как склад обозно-вещевого имущества.
Хоть была вторая половина апреля и днем исправно грело солнце, ночи стояли довольно прохладные. А сейчас, перед утром, и вовсе стало морозно. Лужицы, там и сям разбросанные талыми водами, стянуло крепким ледком, и, когда Антон наступал на них, раздавался сухой треск, из-под ног выстреливали хрустальные осколки, подожженные холодными огоньками недремлющей луны.
За углом склада послышался какой-то шорох. Антон замер на месте, рывком сорвал винтовку с плеча, взял на изготовку. Через минуту в белесо-серой мгле — луна нырнула за облака, а звезды уже поблекли — различил темное колышущееся пятнышко.
— Стой, кто идет!
— Разводящий со сменой.
Антон узнал голос сержанта Киняева, дружба с которым становилась с каждым днем крепче и сердечнее. Но дружба дружбой, а служба службой, во-первых. Во-вторых, с ним мог быть кто-нибудь из проверяющих, даже сам командир дивизиона.
— Разводящий, ко мне, остальные — на месте!..
Спустя четверть часа вместе со сменившимися с постов часовыми Антон прибыл в караульное помещение — срубленный из сосновых бревен домик. Здесь было тепло, уютно. Под потолком искрилась электрическая лампочка, в голландке, на жарко полыхающих дубовых углях, танцевали синеватые язычки пламени, от выдраенного с вечера пола веяло смоляным духом.
Антон снял слегка задубевшую шинель, поставил в пирамиду винтовку, протерев ее предварительно ветошью, опустился на табуретку перед голландкой и, как в далеком детстве, завороженный огнем, сидел не шевелясь, не мигая. Покосился на Киняева — тот сосредоточенно читал за массивным столом какую-то книгу, — прислушался к сладкому похрапыванию караульных отдыхающей смены, к приглушенному покашливанию часового у входа в караульное помещение и, успокоенный, что никто за ним не наблюдает, что он полностью предоставлен сам себе, достал из кармана гимнастерки тонюсенький самодельный блокнотик, остро заточенный огрызок карандаша — и по бумаге побежали крохотные буквы-бисеринки: