Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 4)
Потом работал в колхозе, а когда закончил семь классов, уехал в Казань, поступил в речной техникум, но уже через полтора месяца оставил его. Стипендии не хватало и на хлеб. А деньги требовались еще на одежду, на обувку.
Чтобы прокормиться, надо было работать. Кем — не все ли равно, а вот где — другой вопрос. Хотелось в родные края. Добрался зайцем на двухпалубном «Лермонтове» до Волгогорска. Немножко побыл в пекарне тестомесом, отъелся на французских булках, а потом — клепальщиком на вагоноремонтный завод. Сманил туда Мишка Золотарев, с которым подружился в вечерней школе. Этот же Мишка вызнал, что у Антона есть мать и братишки, живут в деревне, верстах в ста от города. Рассказал отцу — начальнику отдела кадров вагоноремонтного. По его протекции Антон за стахановскую работу получил в коммунальной квартире комнату. Съездил в деревню, привез мать с братишками. Мать сейчас же устроилась уборщицей в больницу, а Петя с Геной пошли в школу. Словом, жизнь совсем было наладилась как надо, и вот — война…
Антон всегда помнил о Тоне, Помнил и в далеком чувашском селе. Не забывал, оказавшись в Волгогорске. Когда перевозил сюда из Березовки мать с братишками, заскочил к Тоне. Долго и растерянно топтался возле избы, в которой она жила. Изба была заколочена. Соломенная крыша возле трубы прогнила, почерневшие ворота скособочились, двор зарос непроходимым бурьяном. Значит, решил, покинула дом давным-давно, куда-то уехала. А может быть, никуда и не уезжала, может быть, ее уже нет совсем. Малышка, одна с больной матерью. Как ей выкрутиться? Но ведь мог кто-то и приютить. Пошел к соседке, от нее узнал, что Тоню еще лет семь назад, после смерти матери, увезли в город, в детдом. Точного адреса соседка не знала, но место указала: возле Хлебной площади. Вернувшись в Волгогорск, Антон без труда отыскал и детский дом, и с Тоней встретился без каких-либо осложнений. Ей шел уже пятнадцатый, выросла, пополнела, хотя оставалась по-девчоночьи нескладной, голенастой.
Она узнала его сразу, его приходу нисколько не удивилась, словно так и должно быть. Первой протянула неожиданно крепкую, сильную руку, первой и заговорила:
— Ух какой ты богатырь!
— Вы-ыдумщица…
Пробыли вместе минут пять. Прощаясь, о новой встрече не договаривались. И может, поэтому, а возможно, и по иной какой причине, но с тех пор — почти два года — ни разу не виделись. Лишь вчера вечером, узнав, что уезжает в училище, он заглянул в детдом.
— И-и, — на вопрос Антона, где Тоня, протянула чернявая усатая старуха, видимо сторожиха, — она, милок, с первого дня войны в швейной работает. Артель памяти Максима Горького. Не слыхал? На Кооперативной. Куфайки солдатам шьет. Во дворе там общежитие, там и живет.
В общежитии повторилась та же история, что и в детдоме: Тоня встретила Антона так, будто виделись они только вчера и в том, что он снова пришел сегодня, ничего неожиданного нет. Зато, правда, сам Антон на этот раз растерялся. Сначала потому, что, когда он открыл дверь и переступил порог, все девушки, сколько их было в огромной продолговатой, как кинозал, комнате, уставленной вдоль стен узенькими железными кроватями, словно по команде, повернулись к нему и одарили такими бесцеремонно-любопытными взглядами, что захотелось немедленно выскочить вон. Но к нему, улыбаясь, уже шла Тоня. И Антон растерялся еще больше. Он, разумеется, понимал: за два прошедших года она должна в чем-то стать иной. Но чтобы изменилась до такой степени!
Там, в детдоме, она была острижена под мальчишку, сейчас на спину ниспадал перевязанный лентой тяжелый пучок волос. Тогда на ней было форменное платьице из серого сатина, сейчас — белая батистовая блузка, заправленная в черную с широкими складками юбку, туго перетянутую лайковым ремешком. И высокие крепкие груди, которых он тогда не заметил — их попросту не было. И до неправдоподобия яркие, чуть приоткрытые губы.
Антон видел: она что-то ему говорит, но что — не слышал, не понимал. Теперь он рад бы не то что убраться вон — вообще провалиться сквозь пол. Спасибо, Тоня же и выручила. Накинула на плечи пальтишко, вывела Антона из-под обстрела своих глазастых подружек в коридор. Здесь был полумрак — светила единственная тусклая лампочка, к тому же лютовал холод — от мороза скрипели половицы, и Антон быстро пришел в себя.
— Давно ты с ними? — показал головой на дверь и сейчас же мысленно обругал себя: «Чего спрашиваю, осел! От сторожихи же знаю».
— С начала войны…
— Трудно?
Она провела в ответ по его ладони пальцами: их подушечки, исколотые иголками, вспухли.
— Ну ничего. Привыкнешь.
— Уже привыкла…
Помолчали.
— Замерзла ты. Иди.
Послушно, не говоря ни слова, она повернулась к нему спиной. И тут он внезапно спохватился, зачем пришел.
— На фронт я…
Не поворачивая головы, спросила:
— Когда?
— Завтра. Утром.
Прежде чем скрыться в комнате, ровным, бесстрастным голосом пожелала:
— Счастливо…
Антон остался один. Переминаясь с ноги на ногу, подождал, не выйдет ли к нему Тоня — не вышла, выбрался понуро из коридора. Шагая по безлюдным, скованным небывалой для такой поры стужей улицам, снова ругал себя последними словами. Надо ведь быть таким олухом: пришел к девушке на свидание — чего кривить душой, на свидание, на свидание! — пришел, а сам язык прикусил. Когда же заговорил — и того хуже: пустые и никчемные вопросы, будто она ему совсем-совсем чужая. Как было не обидеться! Теперь плевать ей на него. Тем более вон какой стала — ухажеров, поди, табун. А он, лопух, и этим не поинтересовался.
Короче, Антон решил: с Тоней они расстались навсегда. Потому-то, увидев ее на перроне, сначала не поверил своим глазам, подумал: мерещится. А затем все закрутилось, завертелось, смешалось. Ее заплаканные глаза. Неуклюжий поцелуй… До раздумий ли было? Они пришли позднее, здесь, в этом непроглядном и набитом людьми так, что стоять приходилось на одной ноге, тамбуре. Но тесноты Антон попросту не замечал, а темнота превратилась в союзницу. Она скрывала от посторонних взглядов его до неприличия счастливое лицо.
Тоня, Тонька, Тонюшка!.. Доведется ли встретиться с тобой еще? И удастся ли вообще вернуться в город? Но что гадать попусту? Все торопливее стучат колеса. Не поминай, Тонюшка, лихом. Будь счастлива, будь счастлива, будь счастлива!.. И ты, Волгогорск… И ты прости-прощай!..
Рабочий поезд, на который ребята пересели в Арбызе из тамбура пассажирского, к месту пришел на рассвете. Спросили у милиционера — скуластого крепыша с маленькими и узенькими, но зоркими глазами, — где училище. Тот долго и охотно объяснял, по какой улице идти сначала, на какую свернуть затем, и уже вдогонку крикнул:
— Километра четыре, однако, будет!
— Дойдем! — ответил за всех Антон.
Город ему явно нравился! Крутя головой, с одинаковым интересом рассматривал деревянные и каменные одноэтажные и многоэтажные дома, с удовольствием втягивал в себя запах вьющихся из труб дымков…
Для начала, как и положено в армии, их поместили в карантин — просторную комнату с широкими окнами, высоким потолком и до желтизны выскобленным деревянным полом. Ни соринки, ни пятнышка — ступить боязно. И надо же было случиться такому, что ближе к вечеру кто-то из ребят, скорее всего случайно, уронил окурок, а тут как раз вошел широкогрудый сержант с красной повязкой на рукаве и крупно выведенными на ней буквами: «Пом. деж.». Конечно же, окурок сержант увидел сразу. И наверно, потому, что при его появлении все обитатели комнаты торопливо вскочили с табуреток и лишь Михаил, закинув нога на ногу, продолжал сидеть, сержант ему и приказал:
— Эй, вот ты, подними окурок!
— Вы мне? — не меняя позы, ледяным тоном осведомился Михаил.
— Да-да, тебе!
— Тогда ошиблись адресом. Я не курю.
— Мне начхать, — взвинтил голос сержант, — куришь ты или нет! Поднять!
— Кто бросил, тот пусть и поднимет.
Михаил демонстративно отвернулся, давая понять, что разговаривать он больше не намерен.
Сержант побагровел, зловеще выдавил сквозь зубы:
— Ладно! — и выскочил из карантина.
Вернулся в сопровождении лейтенанта: в петлицах шинели и гимнастерки по два переливающихся рубином кубаря.
— Ваша фамилия, товарищ?
— Золотарев.
— Почему, Золотарев, не выполнили приказание сержанта?
Михаил не ответил.
— Почему не подняли окурок?
— Я не слуга. Поэтому. — В упор, с явным вызовом посмотрел на лейтенанта. — И еще: научите своего сержанта разговаривать по-людски!
— Так… Идемте с нами.
Ребята притихли: что-то будет с Мишкой? А тот пришел улыбающийся, довольный.
— Значит, — предположил Вадим, — ничего страшного, все обошлось. К кому тебя, это самое, вызывали-то?
Мишка ткнул указательным пальцем в потолок.
Так и пошла его служба с первых шагов через пень-колоду. Что ни день, то какое-нибудь нарушение дисциплины. Надерзил старшине. Самовольно покинул строй… Разумеется, без последствий проступки не оставались, за них приходилось расплачиваться нарядами вне очереди. Задолго до общего подъема его будил дневальный, и Мишка шел «наводить марафет» в уборной. Днем подметал двор. Вечером, после отбоя, когда сослуживцы, забравшись на кровати и блаженно потягиваясь, засыпали, брал швабру, ведро с водой и драил полы. Антон не раз говорил с другом, стыдил его, а тот безмятежно улыбался: не волнуйся, мол, все идет нормально.