Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 3)
Антон сердито осведомился:
— Чего вы за нами, будто телята?
Переминаясь с ноги на ногу, парни молчали. Наконец один проговорил:
— Капитан сказал, что он, — кивнул на Михаила, — это самое, назначен старшим.
Миша удивленно потер кулаком слегка приплюснутый нос — свидетельство и следствие многолетнего увлечения боксом.
— Это когда же?
— А там, в военкомате…
— А-а… Там меня могли назначить и китайским императором. Один черт!
Рот Мишкиного собеседника растянулся чуть не до ушей.
— Го-го-го!..
Антон насторожился. Почудилось: где-то и когда-то такой смех он уже слышал. Но где? Когда? Посмотрел на парня. Высок, сутуловат. На худом, носатом лице небольшие выпуклые глаза. Нет, среди знакомых такого у Антона не было. Выходит, ошибся.
Отгоняя ненужные мысли, Антон тряхнул головой, взял Михаила за локоть, осклабился:
— Чего топчешься, командир? Веди.
— Пошел к черту!
— Ну, легче на поворотах! — засмеялся Антон, искренне любуясь своим другом: коренастый, большелобый, на спокойном лице выразительные серьезные глаза. — Не злись, Мишка. Чем ты, на самом деле, не командир? — Антон круто повернулся к парням: — Да вы, ребята, собственно, куда двигаетесь?
— В Предуральск, в училище, — ответил один из парней.
— А откуда вы?
— Березовские мы…
— Из Березовки…
— Понятно. Значит, земляки. Тогда вот что. Пока командир думает думу — видите, думает? — просачивайтесь в дырку по одному. Да не галдите.
Опасения Антона, что их могут вытурить с перрона, оказались напрасными. Они сразу растворились в огромной толпе таких же безбилетников, готовых, казалось, сесть на любой поезд в любое направление, лишь бы только уехать.
— Березовские, не зевай!
Чутко прислушивались: не донесется ли далекое пыхтение паровоза и торопливый перестук колес? Зорко присматривались: не вспыхнет ли зеленый глазок семафора? Минут через сорок пришел почтовый. Будто мухи патоку, облепили его пассажиры.
Михаил с Антоном и березовские парни держались в сторонке. Почтовый шел на Москву. Затем в том же направлении, не останавливаясь, взвихривая стылый воздух, прогромыхали два товарняка — один целиком из теплушек, в другом, наоборот, сплошные платформы с танками, зенитными орудиями и еще какой-то боевой техникой, тщательно затянутой брезентовыми чехлами.
Носатый потянул Мишу за полу тужурки:
— Слышь, это самое, я ненадолго…
Поправил поудобнее за плечами белую холщовую котомку на кудельных лямках — и к зданию вокзала. Шел, словно нарочно вихляя ягодицами, растопырив в локтях руки. Антон снова впился в носатого взглядом, а когда тот затерся среди пассажиров, уже не сомневался: это Вадька. Только у него была такая походка — подобной Антон не видел больше ни у кого. Да и смех, по-гусиному гогочущий, не спутаешь ни с чьим другим. Конечно же, он, Вадим. Ну а что не узнал его сразу — немудрено. Сколько минуло лет! Вон как вымахал, чуть, наверное, не под потолок. Впрочем, разве только он изменился. И сам Антон за минувшие годы стал неузнаваемым.
Вернулся Вадим, как и обещал, быстро. И то ли огорченно, то ли с ехидцей, не разберешь, еще издали доложил:
— А прямого поезда, это самое, тю-тю!
— Да, в Арбызе пересадка, — подтвердил Михаил. — Но чему радуешься-то, каланча?
Вадим огрызнулся:
— Ты не больно! Язык распускать многие мастера.
Из-за когда-то светлого, а теперь закопченного до черноты здания депо, обволакивая себя клубами белесого пара, вынырнул широкогрудый паровоз. Поднаторевшие в железнодорожном деле пассажиры, сейчас же безошибочно определив, где встанет поезд, хлынули к четвертому пути. Антон с Михаилом и березовские ребята оказались в самой гуще человеческого потока, который моментально вынес их к еще катящимся вагонам. Но вот пронзительно заскрипели тормоза, глухо стукнули буфера, и поезд остановился.
Ребята ринулись в голову состава. Там — вавилонское столпотворение, и, значит, там идет посадка. Однако прежде чем успели добраться, дверь захлопнулась. Сколько ни молотили кулаками — напрасно. То же самое у второго вагона, третьего… седьмого…
Миша подул на ушибленную руку, стащил с наголо остриженной головы кубанку, стал не спеша вытирать ею мокрое лицо, как бы давая понять: с меня хватит, сдаюсь. Хмуро обронил:
— Дождемся товарняка, на нем…
— И превратимся в ледяшки, — вполне резонно заметил Вадим. — В какой-нибудь пульман не проникнуть, а на открытой платформе, на морозном ветру да в такой одежде, закоченеем через два-три перегона. Нам же ехать больше суток.
Антон в разговор не вмешивался. Он искал выход из создавшегося положения. И кажется, нашел. Ведь между собою вагоны не сообщаются. А у каждого из них по два тамбура — один рабочий, второй нет. Правда, нерабочий тоже на запоре, но открыть замок — не такая уж неразрешимая задача.
Передав одному из парней свой чемодан, Антон велел бежать всем к хвостовому вагону, сам же помчался в депо, изредка оглядываясь на паровоз, что набирал под колонкой воду. Только бы не опоздать, только бы успеть. В депо нашел кусок толстой проволоки, согнул ее. И вот Антон уже у тамбура. Успел! Сунул самодельный ключ в замок, повернул туда-сюда, потом нажал на дверную ручку вниз, потянул на себя. Смерзшиеся петли нехотя заскрежетали…
Антон спрыгнул на землю, сдавленно прохрипел:
— Живо!..
В черный зев распахнутой двери полетели котомки и узелки, мешочки и чемоданы, а следом — их владельцы, приободряемые — скорее, скорее! — увесистыми тычками Михаила. Спешили не только потому, что, набрав воду, к составу вернулся паровоз и возле него уже хлопотал сцепщик, следовало опасаться и горемык безбилетников. Смекнув, в чем дело, они могли нахлынуть от других вагонов, и тогда еще неизвестно, как закончилась бы посадка. Но все обошлось благополучно. Когда дежурный по станции, щеголявший в красной фуражке, несмотря на холод, вскинул флажок, и поезд тронулся с места, завтрашние курсанты военного училища были в тамбуре.
Последним на подножку вскочил Антон. Прежде чем захлопнуть за собою дверь, через плечо оглянулся на медленно уплывающий вокзал и там, на перроне, увидел Тоню. На какое-то мгновение Антон оцепенел, затем с верхней ступеньки махнул вниз, огромными скачками — к Тоне. Всхлипывая, она прильнула к Антону — мягкая, хрупкая, беззащитная. Он ткнулся носом в ее щеку, скользнул губами по виску, прикрытому выбившимися из-под пухового платка колечками заиндевелых волос…
Поезд набирал скорость, все звонче становился дробный перестук колес. Но страха, что может отстать, Антон не испытывал. Все его существо переполняло чувство нежности к девушке… Свой вагон он догнал уже в конце станции. Перемахнув сразу через несколько шпал на соседнем пути, уцепился на лету за поручни, вскинул тело на подножку.
Война…
С того самого вечера, когда, вернувшись из-за Волги с рыбалки, узнал он о нашествии фашистов, мысли его постоянно были заняты только войной. Нет, если по большому счету, то, в общем-то, особенно ощутимой беды лично ему война пока не причинила. Работает в сутки по две смены и больше? Не хлюпик, выдержит. Трудно стало с питанием? Знавал и похуже голод. И идет эта война где-то далеко, за тысячи километров. Вернее, шла за тысячи. Теперь придвинулась вплотную к столице — там введено осадное положение. Блокирован Ленинград, бушуют яростные бои у стен Севастополя. Вон куда махнули оккупанты! Но все равно от Волгогорска война еще далеко, на него не упала ни одна бомба. Да, кровь льется где-то в другом месте — не здесь. Но разве от этого Антону легче? Ведь топчут-то поганые гитлеровцы ЕГО родную землю. Ведь их заклейменные черными крестами самолеты разрывают на клочья ЕГО родное небо. Ведь смрадный чад гудериановских танков отравляет ЕГО родной воздух.
И Антону казалось, что его сердце заполнено-переполнено одним-единственным чувством — ненавистью к фашистам. Для других чувств, считал, места в нем уже нет.
Но, видно, плохо знал он себя, плохо знал свое сердце. Вот прибежала на перрон к уходящему поезду незваная и нежданная девчурка в легком демисезонном пальтишке, подняла на него свои опушенные длинными ресницами глаза, на мгновение прижалась к нему — и этого оказалось достаточно, чтобы по-хозяйски властно ворваться в его сердце. И долго еще виделись Антону в темноте тамбура глаза Тони. Светло-голубые, чистые-чистые, будто сполоснутые студеной родниковой водой. Такими они были, когда Антон впервые встретился с Тоней в родной Березовке — сколько лет с тех пор прошло! — такими и врезались навсегда в его память. Хотя конечно же с возрастом не могли не измениться: стали больше, чуточку потемнели, в глубине, на самом донышке, затеплились золотистые искорки, которых раньше не было.
Встреча с Тоней всколыхнула память. Вспомнилось Антону трудное, безрадостное детство, особенно когда помер отец. Антону было тогда всего восемь лет, а двум братьям — и того меньше.
Верстах в тридцати от Чебоксар, в большом селе, жила сестра отца — тетка Ольга. Ее муж был там по найму пастухом. К нему в помощники и пошел Антон, чтобы не быть лишней обузой и лишним ртом в своей семье.
Подпаском пробыл четыре года. В первую осень, когда наступили заморозки и выгонять окот в поле стало нельзя, пошел в школу. Весной, едва на лугах проклюнулась трава, учебу прервал. Снова вместе с дядей Хведором степенно вышагивал по улице, собирая коз и овец, свиней и коров, и выгонял их за село.