Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 45)
— Да сдаюсь же, Иосиф Иванович, сдаюсь!
— То-то, — хмыкает Гейбо, поворачивается к Смолякову: — Платон Ефимович, ты готов? Поехали!
Оба рослые, крепкие, ладные, касаясь друг друга крутыми плечами, они идут к своим истребителям. Суяков неотрывно следит за ними. Вот, сотрясая гулом мотора аэродром, разбегается «двадцатка» Гейбо. Следом мчится самолет Смолякова. И тотчас поднимается в воздух еще звено «ястребков». В такой очередности и уходит вся шестерка в сторону Праги.
— Удачи вам, ребята! Благополучного возвращения! — произносит вслух Суяков.
Не только в голосе, но и в позе его — настороженной и напряженной — чувствуется неподдельная тревога. Казалось, с чего бы? Не первый раз провожает сослуживцев в полет, должен бы и привыкнуть. Верно, должен, да не может. Тем более сейчас, когда лютости фашистских стервятников нет предела. Вообще-то, они никогда и не вели себя по-другому, но в последние дни очумели окончательно, ибо поняли: пиратская песня их спета, на спасение — ни малейшей надежды. Нет даже той соломинки, за которую цепляется утопающий. Словом, терять им было уже нечего.
Потому и волнуется Суяков за своих товарищей, потому и повторяет:
— Благополучного возвращения, ребята! Благополучного!..
Между тем летчики, разбившись на пары, начали усердно прочесывать воздушное пространство. Насколько хватало глаз, высматривали: не покажутся ли где вражеские самолеты? Их нет. Проходит пять минут, проходит десять — небо остается чистым.
— Порядок, — слышит Гейбо в наушниках голос Смолякова. — Не очухаются.
— Перцу, что и говорить, им дали, — соглашается Иосиф Иванович.
Спустя месяц после этого поднебесного разговора газета Военно-воздушных сил напечатает его портрет, сопроводив такой подписью:
«Командир гвардейской Донско-Сегедской ордена Красного Знамени и ордена Суворова 2-й степени истребительной авиадивизии гвардии полковник И. Гейбо. За время Отечественной войны его дивизия уничтожила на земле и в воздухе 1173 самолета противника».
Да, именно столько — тысяча сто семьдесят три! — «мессершмиттов», «юнкерсов», «фокке-вульфов» нашли могилу от рук Гейбо и его товарищей по оружию, причем немало — на территории Чехословакии. Мудрено ли? Не неделю и даже не две воюют здесь — несколько месяцев воюют. А если точнее, с первых дней января. И что ни день, то десяток воздушных схваток.
Порой летчики выматывались так, что, посадив самолет, самостоятельно выбраться из кабины уже не могли, помогали механики. Но, немножко отдышавшись и размявшись, снова уходили в полет. Иначе они не могли. Чехи, словаки приняли их, советских воинов, как своих спасителей от гитлеровского рабства.
В ходе боев за столицу Словакии у Гейбо как-то сами собой сложились стихи:
И надо же было случиться так: сегодня — стихи, а завтра — дело. 29 апреля вместе со своим напарником, все тем же Платоном Ефимовичем, он перехватил прорвавшуюся к Братиславе эскадрилью «хейнкелей». Завязался короткий, но яростный воздушный бой. Со второй атаки Иосиф Иванович обил свой очередной, шестнадцатый по счету, вражеский самолет.
В наушниках — басок Смолякова:
— К праотцам пошел!
— Туда и дорога…
Потом были сражения за другие города и населенные пункты Чехословакии, а слово «брат» из головы уже не выходило. Наоборот, звучало все громче и чаще, все настойчивее звало: вперед, вперед! Повинуясь этому зову, наши воины усердно очищали землю друзей от оккупантов. Фашисты не хотели оставаться в долгу, исступленно бросались в контратаки. Особенно ожесточились они после падения Берлина.
Дивизия, которой командовал Гейбо, прикрывала с воздуха 6-ю гвардейскую танковую армию 2-го Украинского фронта. Хорошо прикрывала, надежно. Командующий армией генерал-лейтенант танковых войск А. Г. Кравченко, от которого услышать похвалу было не так-то просто, при каждой встрече с Гейбо говорил:
— Добре работаете, летчики! Так и работайте.
— Есть, товарищ генерал, так работать!
Она, эта работа, начиналась с рассветом, заканчивалась в сумерки. Впрочем, чаще продолжалась круглые сутки. Чтобы приостановить спешившие на выручку пражанам танки, гитлеровцы пытались бомбить их и ночью. Навстречу устремлялись «ястребки». И закручивалась под звездным небом смертельная карусель. Сухой треск пулеметов и пушек вспарывал тугой воздух, там и сям скрещивались огненные трассы, падал, прочерчивая к земле багровый след, то один стервятник, то другой.
Случалось, не возвращались на аэродром и наши самолеты. Война есть война. Но слишком дорогой ценой платили фашисты за каждого подбитого советского летчика. И они не осмеливались уже вступать в схватку, если численное превосходство было не на их стороне. Старались избегать боя и при равенстве сил.
А сегодня вот, видимо, вообще решили отказаться от полетов.
— Нет, не очухаются, — снова слышит Гейбо насмешливый голос Смолякова. — А может, мы им не нравимся, а? Не тех кровей?
— Думаешь? А там, слева, что там надвигается? Или пока не приметил? Сдается мне, «фокке-вульфы».
Секунду-две Смоляков молчит, вероятно, силится сосчитать противника.
— Действительно, они. И прямо на нас. Что будем делать?
— Лучшая оборона — нападение, — привычно отвечает Гейбо и обращается уже ко всей шестерке: — Приготовиться к атаке!
Самолеты идут лоб в лоб, расстояние между ними сокращается стремительно. Нервы у фашистов не выдерживают, они первыми открывают огонь. Истребители врезаются в их строй, бьют длинными очередями. Один «фоккер» сразу же загорается, входит в штопор. Отлично! Но остальные продолжают наседать, стараясь расколоть наши пары.
С особым остервенением бросаются гитлеровцы на «двадцатку», знать, наслышаны о ее хозяине, непрерывно наваливаются с разных сторон. И пуще всех старается «фокке-вульф», на борту которого намалеван многоголовый дракон с огнедышащими пастями. В какой-то миг Гейбо разворачивается ему навстречу, бьет в упор. Стервятник вздрагивает, неуклюже клюет носом.
«Готов», — думает Гейбо и тут же зло чертыхается.
Видно, не напрасно украсил фашист свой самолет драконом. И дерется отменно, ничего не скажешь, и упорства с выдержкой предостаточно. Его горящая машина уже чадила, а он сумел ее выровнять — и опять в атаку. Правда, завершить атаку не успел: напоролся на пулеметную очередь Смолякова.
— Отвоевался, подлец! — кричит в азарте Платон Ефимович. — Точка!
Да, точка. Побросав бомбы на головы своих же войск (совсем превосходно!), «фоккеры» поспешно удирают.
— Домой! — приказывает Гейбо.
Едва «двадцатка» садится и останавливается, как начальник штаба, не дав Гейбо спрыгнуть на землю, подхватывает своего командира на руки, стискивает в объятиях, целует в щеку:
— Ура, Иосиф Иванович, ура! Только что передали: война закончилась!
Подбегает Смоляков, восторженно кричит:
— Выходит, командир, не простую поставили мы точку — победную! Ведь надо же, а? Победную! Ура, ур-ра-а!..
Гейбо пытается что-то ответить, не может: захлестнула радость. И ему кажется, что все, что происходит сейчас: ликование друзей, пистолетные щелчки и стрекотание автоматов, пальба расположившихся по соседству с аэродромом зенитчиков в светлое майское небо — победа! победа!! победа!!! — все это уже было, все это он пережил давным-давно, еще в первые дни, в первые часы войны. И не сейчас, а тогда, на ее двадцатой минуте, сбив фашистский бомбардировщик, поставил он победную точку. Но может быть, раньше? В знойной пустыне Гоби? В холодных снегах Финляндии? Раньше, гораздо раньше! Он готовился и учился защищать родную землю всю свою жизнь.
ПОГОНЯ ЗА МЕЧТОЙ
Иосиф Гейбо не думал и не гадал о карьере военного. С тех пор как помнил себя, было у него одно желание, одно-единственное стремление: стать машинистом паровоза. Ничего удивительного. Он и родился под стук вагонных колес — отец был ремонтным рабочим на железной дороге, — и позже, когда подрос, самой большой радостью было следить за проходившими через родной хутор Валуйск поездами. Ехали в них люди в далекие, таинственные края. И везли их туда машинисты. Мыслимо ли большее счастье? Нет, чего бы то ему ни стоило, он непременно выучится на машиниста. Непременно!
И сначала вроде бы ничто не мешало осуществиться его мечте. А потом она вдруг померкла. В 1919 году от тифа умерла мать, Текля Александровна. Хоронили ее всей семьей. Домой с кладбища вернулись в сумерки. Свет не зажигали, придавленные горем, молча сидели в потемках. Наконец протяжно вздохнув, отец сказал:
— Что теперь поделаешь? Мамы не вернешь. Но жить будем, как и жили. Как будто она с нами…
Вдавливая половицы, прошел к лампе, подвешенной к потолку, чиркнул спичкой. Беспокойный язычок пламени осветил заплаканных детишек, тесно прижавшихся друг к другу на широкой, пахнувшей смолой лавке. Шестеро их. Шестеро, но только Бронислава с Петром еще могут быть кое-какими помощниками. Остальные — мал мала меньше. Елене — три года, Александру — четыре, ненамного старше и Мария с Иосифом. Как они теперь без матери?
— Будем жить, как и жили, — повторил Иван Казимирович. — А за хозяйку, Броня, ты. Другой хозяйки, дочка, в доме не будет…
Для маленьких Гейбо началась нелегкая жизнь. Семь ртов, а работник — один. Мать как-то умела сводить концы с концами, у Брониславы же это не всегда выходило, хотя она и очень старалась.