Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 44)
Те сведения, которые удавалось добыть, тщательно проверяли, сопоставляли. Долгов хотел действовать наверняка, хотя отлично сознавал, что любые боевые действия связаны с известным риском.
Каждую ночь там, на западе, партизаны видели зловещее зарево. Станислав, ходивший в разведку дальше всех, сказал, что горит Варшава. И партизаны стискивали приклады карабинов так, что костенели пальцы. Даже всегда сдержанный, рассудительный Славинский, даже он сказал:
— Не пора ли, пане поручнику?
И как же помолодело вдруг его лицо, как сверкнули глаза, когда услышал:
— Да, шеф. Теперь пора. Сообщи всем, пусть готовятся. Вечером выступаем.
Сначала считали часы, затем минуты. Наконец скользнув по верхушкам деревьев прощальными лучами, скрылось солнце. В лесу все ленивее становилась птичья возня. Запутавшись в клейкой листве, уснул ветер. Тишина. Покой.
Отряд выстроился на опушке, у дороги. Славинский резко вскинул руку — партизаны обнажили головы. И расправили плечи. И, будто отдаленный рокот водопада, торжественно и гневно покатились над лесом слова «Присяги»:
Последовала очередная команда Славянского — партизаны надели головные уборы, скосили глаза на Долгова, А он, придерживая на боку пистолет, медленно прошел от правого фланга к левому, потом так же медленно — обратно. Обращаясь ко всем, произнес:
— Друзья! Сегодня мы снова идем на святое дело. Пусть же не дрогнут наши сердца. Смерть фашистам!
И партизаны одним выдохом ответили:
— Смерть!
Сначала шли вместе. Затем, как и при налете на станцию, отряд разделился. Группа под командованием Навроцкого пошла дальше, на Рембертув, а группа во главе с Долговым свернула в сторону. Первая должна была поднять на воздух склад с боеприпасами, вторая — подорвать железнодорожный мост.
— Эх, если бы по нему проходил поезд, — негромко проговорил Стасик Славинскому, сгибавшемуся под тяжестью динамита, уложенного в вещевой мешок.
— Да чтобы был он не простой, — отдуваясь, ответил капрал, — а с танками, с солдатами…
И вот мост показался впереди. Он все четче вырезался из темноты, и вскоре уже можно было различить его ажурные фермы. Залегли.
Неслышно раздвинув ветви, партизаны наблюдали за вражеским часовым. Вырисовываясь на фоне вызвезденного неба, тот прохаживался по мосту взад-вперед. Через каждые двадцать — тридцать шагов останавливался, настороженно прислушивался. На путь от одного конца моста до другого у него уходило четыре минуты.
— Точен как часы, — шепнул Долгов и тут же поспешно замолчал.
По шпалам железнодорожного полотна шла караульная смена. Часовой что-то крикнул. Последовал ответ, и гитлеровцы сошлись.
— Полоснуть бы их из автомата! — горячо выдохнул Стасик.
Оставшись один, новый часовой, как и его предшественник, стал расхаживать по мосту. Вот он повернулся к притаившимся партизанам спиной. Славинский приподнялся, но Долгов потянул его вниз:
— Я сам…
Капрал недоуменно пожал плечами. Ведь заранее договорились: часового снимет он. Долгов торопливо пояснил:
— Тебе рисковать нельзя. Мост во что бы то ни стало должны подорвать. А с динамитом умеешь обращаться только ты.
Славинский спорить не стал. И не потому, что доводы Долгова показались ему убедительными, этого он вовсе на почувствовал, а потому, что следовало очень и очень спешить. Надо было не только снять часового, надо было еще успеть подложить взрывчатку. И все это сделать до прихода очередной смены.
Капрал передал нож Долгову, и тот пополз. Сколько времени добирался он до моста? Не так и долго. А партизанам эти короткие минуты показались бесконечными. Особенно волновался Виктор, хотя особых причин у него на то и не было. Воочию убедился: Долгов может превращаться в невидимку. Отполз на четыре-пять метров — и бесследно исчез. Так слился с землей, будто растворился в ней.
Вновь Виктор увидел Долгова, вернее, его тень, когда с той стороны моста вернулся часовой, жизнь которого теперь измерялась секундами. Он, очевидно, не успел даже сообразить, что же случилось, — удар был молниеносен.
Мост заминировали. Оставалось поджечь бикфордов шнур.
— Подождем, — решил Долгов, — может быть, до прихода смены все-таки придет поезд.
Но поезда не было. Наученные горьким опытом — редкая ночь проходила, чтобы то тут, то там не взлетали на воздух железнодорожные составы, — немцы старались передвигаться по рельсам только днем. Ночью отваживались на это лишь в крайних случаях.
Время шло. Скоро должна была появиться новая смена. Обнаружив исчезновение часового, она сразу же поднимет тревогу. И тогда партизанам легко не отделаться.
— Может, подорвать все-таки мост и уйти?
Это проговорил Славинский. Стасик возразил:
— А как же, чтобы по нему шел поезд и чтоб он обязательно был с танками, с солдатами?
— Я и сейчас не отказываюсь от своих слов…
Вдруг в стороне Рембертува полыхнул огненный шар. Такой громадный, такой ослепительно яркий, что после него долго еще светилось небо.
— Наши! — забыв об осторожности, вскрикнул Виктор. — Подорвали склад! Наши, наши! Сейчас услышим взрыв!
Точно! Над головами партизан пронесся приглушенный расстоянием громоподобный раскат.
— Дело за нами. Капрал, поджигай!
— Тогда уходите все. Да побыстрее, шнур короток.
Славинский полез в карман за спичками, но Рихард рывком придержал его руку, быстро-быстро произнес несколько слов на родном — значит, очень волновался — языке. Станислав, в отсутствие Яди привыкший к роли переводчика, пояснил:
— Он говорит: встанет на мосту вместо убитого часового. Форма на нем та же. Когда смена вплотную приблизится к нему, ударит в упор. И мы поможем, навалимся сзади.
Надо было немедленно решить: согласиться или отказаться от столь заманчивого, но в рискованного предложения? Долгов притянул к себе Рихарда, стиснул: иди!
Рихард поднялся на мост. Вдали, между поблескивающими при лунном свете рельсами, показались смутно очерченные силуэты четырех человек. В то же самое время с противоположной стороны донесся шум приближающегося поезда. Резкий окрик «часового» на мгновение приглушил его.
Но то ли голос Рихарда слишком отличался от голоса убитого, то ли он что-то сделал не по-уставному, гитлеровцы поняли — обман. Залегли за насыпью железнодорожного полотна, полоснули из автоматов.
Пуля угодила Рихарду в грудь. Попытался подняться — не получилось. Дыхание оборвалось.
Поезд подходил все ближе, все явственнее слышалось постукивание колес, лязг буферов. Вот-вот выскочит он из-за поворота. Машинист, даже если и услышит стрельбу, уже не сможет остановить состав…
Группа Долгова была уже у опушки леса, когда земля под ногами дрогнула. Василий оглянулся на рухнувший мост. Он увидел вздыбленные металлические фермы, искореженные платформы с зенитными пушками, уцелевших гитлеровцев, что метались там и сям.
Впереди были новые схватки с врагом. Впереди — долгожданная встреча с частями Красной Армии, уже освобождавшими многострадальную землю Польши.
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ — ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ
ИНАЧЕ ОНИ НЕ МОГЛИ
Май 1945 года. Полевой аэродром под чехословацким местечком Подивин. Сидя на траве и покусывая горьковатую былинку, начальник штаба гвардейской истребительной авиадивизии полковник Суяков сосредоточенно наблюдает, как комдив полковник Гейбо облачается в летные доспехи. Малость поколебавшись, спрашивает:
— А что, Иосиф Иванович, обязательно лететь самому? Других летчиков нет? Или боишься, без тебя закончатся воздушные бои?
Гейбо усмехается, глядит на Суякова светло-голубыми, под цвет весеннего неба, глазами.
— Сколько, Дмитрий Александрович, в дивизии летчиков и какие это соколы, сам великолепно знаешь. А если сейчас, вот сей момент, объявят, что войне конец, так я тебя первого, черта ехидного, расцелую и еще в придачу гопака спляшу.
Суяков смеется.
— Во-первых, Иосиф Иванович, какой же я черт? До революции родился, крещен. А во-вторых, вовсе и не ехидный, просто давно хочу полюбопытствовать: зачем постоянно рискуешь?
Проверяя, не будет ли одежда сковывать его движения в самолете, Гейбо приседает, руками машет. Остается доволен: все в порядке.
— Значит, просто-напросто любопытствуешь? Что ж, Дмитрий Александрович, отвечу, тем более… — мельком смотрит на наручные часы, — тем более что и свободное время пока есть. — Бросает полушутливый тон, которым доселе велся разговор, хмурит густые, резко очерченные брови. — Сначала насчет риска. А разве рядовые летчики ему не подвергаются? Разве безносая старается обходить их стороной? Их точно так же, как и меня, как вон и Платона Ефимовича, — показывает взглядом на своего напарника в предстоящем полете подполковника Смолякова, — всех нас в одинаковой степени подкарауливает опасность. О чем же тут толковать? Не о чем. Теперь второй твой вопрос: зачем летать самому комдиву? Да что за авиационный командир, если он не отрывается от земли? Если сам, своею шкурой по-настоящему не прочувствует воздушной обстановки? Я спрашиваю тебя, Дмитрий Александрович, нелетающий — какой он авиационный командир?
Суяков пружинисто поднимается на ноги, с подчеркнутой старательностью вытягивает руки по швам:
— Сдаюсь!
— Не-ет, батенька, коль напросился, слушай до конца. Вон, говорю, Платон Ефимович. Еще в Испании бил фашистов. Потом на Халхин-Голе самураев колошматил. Теперь, почитай, четыре года с гитлеровцами бьется. И как? Гвардейским полком командует! Думаешь, не налетался? Думаешь, ему некого послать на задание? А он…