Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 39)

— А сейчас улеглись? Окончательно? — Долгов не мигая посмотрел на Навроцкого.

— Рад бы сказать «да» — не могу. Сам знаешь, командир: жизнь — она такая штука…

Шли, лавируя между деревьев, с мягким шорохом приминая густую траву, сизую от обильной росы. Одновременно, не сговариваясь, присели на крутой бугорок, заросший папоротником.

— Где-то теперь наш Зигмунт?.. — Навроцкий рывком притянул к себе пучок ажурных листьев папоротника, потерся о них лицом. — Только бы выжил! Только бы на ноги поднялся скорее!

— А я, Тадеуш, и не сомневаюсь.

— Так я тоже, но все-таки тревожно. — Разжал руку, упругие стебли папоротника выпрямились, снова зашелестели на легком ветру. — Если вдруг что плохое случится с ним, это будет такая жестокость и несправедливость судьбы! Ведь за последние три-четыре года он столько перенес!.. — И Навроцкий рассказал Долгову все, что знал о Зигмунте.

Незадолго до вторжения гитлеровских войск Домбровского выпустили из тюрьмы. Сидел он за то, что предсказал поражение Польши, если немцы нагрянут с войной. А что они нагрянут — становилось все очевиднее.

— Кровью своей докажи сыновнюю преданность великой отчизне, — выпроводили недавнего узника за ворота каземата его служители.

— Докажу, — искренне пообещал Домбровский.

На третий день вражеского нашествия осколком снаряда ему задело бедро. Он поклялся: как только поправится — снова в бой. Не успел. Рана еще кровоточила, а Польша уже целиком была оккупирована. И тут начались его скитания. Фашистский плен. Побег в Советский Союз. Формирование польской армии. Предательство Андерса. Иран. Затем Италия, отряд гарибальдийцев. Потом переброска в Англию, где, правда, пробыл, недолго, что к чему, толком разобраться не сумел. Наконец родная Лодзь.

Эмигрантское правительство в Лондоне, призывая народ «стоять с оружием у ноги» и выжидать, само не оставалось бездеятельным. Оно, не скупясь, засылало в Польшу своих агентов, которые способствовали бы сохранению там старых порядков. Домбровский пробрался из Англии в Польшу не один — с Яном Милковским, шляхтичем из захудалого рода, верным холуем генерала Сикорского. Милковский немедленно установил связь с Армией Крайовой, вскоре лично расстрелял раненого советского разведчика. Это и открыло окончательно глаза Домбровскому на то, кто враг, кто истинный друг, за кого должен сражаться.

— И сражался что надо! — с гордостью проговорил Долгов. — А, Тадеуш?

— Само собой.

— Значит, за дело. Прежде всего насядем на боевую подготовку… Продолжим дело Домбровского.

Именно с того утра боевое обучение партизан отряда превратилось в задачу номер один. Занятия проводились не только днем, но и ночью. Учились внезапно атаковать численно превосходящего противника. Закладывать под рельсы взрывчатку. Бесшумно снимать часовых. Умело маскироваться на любой местности. И разумеется, вести меткий огонь.

Физическая нагрузка была большая. Не все переносили ее с одинаковой стойкостью. Раз партизан-новичок пожаловался:

— В бою и то, наверное, легче. На мне рубашка не высыхает.

— И хорошо, — возразил Навроцкий. — Больше пота — меньше крови. Сам же потом спасибо скажешь.

— Я-то скажу. А как другие?

Разговор завязался после занятия по гранатометанию. Прищурился Навроцкий, окинул быстрым взглядом партизан. Корелюк… Рихард… Виктор… Все устали, но на лицах — ни тени недовольства.

Но вот однажды на сухом суку липы Славинский обнаружил лист бумаги, на котором коряво, явно измененным почерком, было нацарапано:

«Пановье!

Перед кем мы преклоняемся? Кому служим? Кто звал его к нам? А он нас муштрует, как солдат, не дает передохнуть ни днем ни ночью. Но мы же партизаны, есть же разница между нами и солдатами. Россиянин не понимает этого. Ему, чужаку, наплевать и на нас самих, и на наши интересы. Долой Россиянина!»

Славинский отдал эту записку Навроцкому. Долгова в это время не было. Вместе со Станиславом Кржеминским он отправился под местечко Маркушув, где действовал советский партизанский отряд, командовал которым, по слухам, волжанин.

Навроцкий решил: когда вернется командир, о записке ему ни слова. С партизанами же поговорить в открытую. Приказал Славинскому собрать всех возле липы.

— Мне больно и стыдно спрашивать вас, друзья. Но надо. Может, кто-нибудь знает: кто это написал? — Тадеуш расправил скомканный в кулаке лист, прочитал. — Жду.

Партизаны молчали. Одни нервно кусали губы, другие хмуро потупились. Навроцкий ждал минуту-две. Повторил:

— Кто?

Ни звука.

— Я так и предполагал. Тот, кто состряпал бумажку, не сознается. Струсит. Потому что в ней каждое слово — клевета. Грязное дело грязных рук!

— Верно!

— Узнать бы только гада!

Навроцкий поднял ладонь, призывая к тишине.

— Вот, слушайте: «Нас муштрует, как солдат». Не муштрует, а о-бу-ча-ет! И за это Россиянину великое спасибо! Именно с его помощью многие из нас по-настоящему научились держать в руках карабин и автомат. Именно благодаря его усилиям стали мы такими, какие есть! Или нет?

Воем своим видом партизаны давали понять: и думают, и чувствуют они точно так же, как и Навроцкий.

— И еще: «Ему, чужаку, наплевать на наши интересы». Чужак тот, кто выпустил это отравленное жало. А Россиянин делом своим, кровью своей, в эту же минуту, быть может, жизнью своей доказывает верность и преданность нам, полякам.

Теперь партизаны зашумели так, что их трудно было остановить.

Кшиковяк, а записку состряпал он, просчитался. Нет, не подорвал, а, наоборот, лишь укрепил доверие партизан к своему командиру, а значит, ко всем тем русским, что плечом к плечу с поляками мстят ненавистному врагу.

Навроцкий сел на поваленную бурей осину, повел неторопливый рассказ о советских партизанах, действовавших в лесах Польши. Они уничтожали мосты, подрывали поезда, поджигали военные склады… В феврале — апреле 1944 года в Люблинском и Белостокском воеводствах совершала дерзкие рейды 1-я Украинская партизанская дивизия имени С. А. Ковпака под командованием Петра Вершигоры. В Польше вели бои с фашистами и другие советские партизанские отряды. Они установили взаимодействие с отрядами польских партизан.

— Именно у российских партизан учимся мы бить неприятеля, именно под их влиянием растут ряды народных мстителей на земле польской. Есть у меня два любопытных документа. Хотите послушать?

— Еще бы! Еще как!

Навроцкий извлек из заднего кармана брюк маленький блокнот, а из него — лист папиросной бумаги, покрытой мельчайшими буковками.

— Здесь оба документа. Один — первое обращение нашей рабочей партии. Называется оно «К рабочим, крестьянам, интеллигенции, ко всем польским партизанам».

Обращение Тадеуш знал наизусть. Пересказал, не заглядывая в листок. Голос его заметно окреп, заключительные слова прозвучали страстным призывом:

«Соотечественники! Оказание всесторонней помощи Красной Армии является нашей священной обязанностью. Поддерживайте всеми силами вооруженное выступление против армии фашистских захватчиков. Создавайте партизанские отряды!»

— Таков призыв нашей Польской рабочей партии. А как на него ответили верные сыны и дочери отчизны? Вот второй документ — доклад начальника железных дорог генерал-губернаторства Гертейса. Послушайте.

И доклад Гертейса Навроцкий читал, видимо, уже не первый раз. Он тут же, почти без каких-либо поправок и заминок, переводил его с немецкого на польский.

«Положение в Люблинском округе характеризуется наличием препятствий, создаваемых бандами. Число крушений, вызванных в результате применения взрывчатых веществ, а также количество нападений на станции и железнодорожные сооружения с февраля по май текущего года постоянно увеличивается. В настоящее время банды совершают в среднем 10—11 нападений в сутки. На некоторых участках, как, например, на линии Луков — Люблин, движение возможно только в дневное время и то при наличии охраны… Восстановительные поезда, прибывающие к месту нападения, тут же подвергаются обстрелу. Мины закладываются даже днем, так что поезда не могут передвигаться ни вперед, ни назад…»

— Вот это здорово! — восхищенно выпалил Корелюк, едва Навроцкий дочитал до конца признание Гертейса.

— Что и говорить, раз ни взад ни вперед, значит, туго приходится швабам, — согласился Славинский — и смущенно Рихарду: — Ты извини, что так говорю. Это к тебе не относится.

— А я знаю. — Рихард уже довольно бойко изъяснялся по-польски. — И думаю совсем о другом. Кому-кому, а мне хорошо знакомы волчьи повадки карателей. Вот и прикидываю: как же не постарались они уничтожить всех партизан?

Вместо Славинского ответил Навроцкий:

— Старались, Рихард. Очень даже. Да руки оказались коротки, да зубы тупы…

В начале лета гитлеровцы решили навсегда покончить с партизанами в липских и яновских лесах. Они бросили в сражение три пехотных дивизии, вспомогательные части, бомбардировочную авиацию. Общая численность вооруженных сил фашистов достигала 25 тысяч человек, в то время как партизанские отряды насчитывали лишь около трех тысяч.

— Первый настоящий бой, — рассказывал Навроцкий, — мы дали девятого июня. Затем десятого, одиннадцатого, двенадцатого… Много полегло тогда фрицев. Но, озверевшие, они все глубже вклинивались в лес. И не знаю, что было бы, если б не подоспели русские партизаны. Мы объединились и продолжали борьбу. Группировку нашу возглавлял советский офицер Прокопюк…