Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 37)

— У-умница, — все так же певуче похвалил Долгов птицу, — разу-умница. — Измельчил хлеб, с минуту понаблюдал, как Галька аппетитно уминает крошки, засмеялся: — А знаешь, Стасик, я тоже не прочь бы подзаправиться. Есть у нас что-нибудь? Суп холодный? Давай холодный.

Станислав подал ужин. Долгов быстро поднес ложку ко рту, но, что-то вспомнив, отвел ее в сторону. Взглянул на дверь, ведущую в соседнюю комнату, поинтересовался, ела ли Ядвига.

— И не думала.

— Почему?

— Не хочу, говорит.

Не выхлебав и полтарелки, Долгов вышел из-за стола. Широко расставив ноги, остановился посредине комнаты.

— Не хочет? Значит, не хочет… Спит?

— Н-не знаю. Пожалуй, еще нет.

Долгов вошел к Яде и тут же вернулся обратно. Поймав на себе настороженный взгляд Станислава, пояснил:

— Делает вид, что спит, и я не стал мешать. Раз хочет побыть с собой наедине — пусть. Давай и мы на боковую.

Долгов подошел к кровати, лег, сразу затих. Словно в комнате его и не было.

А Станислав долго ворочался на трех поставленных в ряд табуретках. Долго не мог уснуть. То он видел себя вблизи Яди: доверчивая и ласковая, она нежно жмется к нему. То его сурово отчитывал чем-то разгневанный хорунжий. Или вспоминал старенького отца… Вдруг почувствовал: кто-то осторожно дергает пиджак, которым укрылся. Поднял голову, при свете луны увидел галку. Взъерошенная от натуги, она держала в клюве полу пиджака, силясь стащить его на пол.

— Кш, фрау, — прошептал Станислав так, словно «фрау» было самым оскорбительным на свете словом.

Наконец юноша уснул. Но отдохнуть в эту ночь как следует ему не удалось. На рассвете в комнату вошел хорунжий.

— Что-нибудь случилось? — мгновенно соскочил с кровати Долгов.

Домбровский ответил, что в отряд явились люди с помещичьего фольварка: дворник, конюх и еще три хлопа, умоляют принять их в партизаны.

— Явились, — повторил хорунжий, — да знаете как? С трофеями! Три автомата, пулемет, два ящика с гранатами и один с патронами. Говорят, от немцев осталось оружие. И не на себе притащили — привезли на подводе. Теперь у нас четыре лошади. Это же такой клад! Одно не дает покоя…

— Что-нибудь все-таки случилось? — Долгов уловил в голосе Домбровского тревожную ноту.

Тот ответил, что расскажет по пути.

— В отряде, возможно, до сей поры таится фашистский выкормыш, — продолжил хорунжий, когда они вышли из дома. — Спит с нами вместе, пьет из одного колодца, ест из одной миски, а сам выжидает удобного случая…

Долгов вспомнил ночной эпизод с неизвестным, что выслеживал его, хотел рассказать. Но, рассудив, что к этому разговору тот эпизод не имеет никакого отношения, промолчал.

А Домбровский, теребя подбородок, думал о чем-то своем. Наконец оставив подбородок в покое, сказал:

— На всякий случай необходимо перебраться на новое место.

— Береженого бог бережет, — согласился Долгов.

— Да… Хотя, если честно, уходить отсюда не хочется. Сами обжились, отряд увеличился. Кроме карабинов и автоматов есть пулемет, гранаты. Словом, можем дать настоящий бой. Не знаю, как ты, Василий, а у меня вдруг появилась твердая вера в нашу силу.

— И я, Зигмунт, в ней не сомневаюсь.

Впервые за время своего существования отряд на новое место перебирался днем. Раньше подобные марши совершались только ночью. Да и ночи-то выбирались как можно темнее. Если, бывало, на небе слишком уж ярко горят звезды или из-за туч выплывает нежданно луна, начинали озираться по сторонам.

Другое дело — сейчас. Партизаны твердо, с достоинством, по-хозяйски ступают по родной земле. Вместе со всеми идет и Барбара. Спокойная, простая, ласковая, она стала в отряде своим человеком, к ней очень привыкли. К ней и к ее маленькой дочурке…

Часа через три после того как партизаны покинули прежнее место стоянки, на взмыленной Звездочке к Домбровскому подскакал Корелюк:

— Пане хорунжий! Из головного дозора передали: навстречу нам обоз.

— А охрана?

— Сильная.

Домбровский взглянул на рядом шагавшего Долгова. Тот приподнял голову:

— Волков бояться — в лес не ходить.

— Хорошая пословица. Устроим засаду.

Хорунжий объяснил задачу партизанам, и те затаились среди деревьев и кустов. Дорога опустела. Даже самый настороженный глаз не смог бы заметить ничего подозрительного.

Сначала впереди раздалось чуть слышное лошадиное фырканье. Потом явственнее — скрип колес, приглушенный говор и, наконец, глухой стук кованых сапог по асфальту. Однако прошло не менее четверти часа, прежде чем из-за крутого поворота вывернула одна подвода, за нею — вторая, третья…

Беззвучно шевеля обветренными губами, Долгов считал повозки. Но когда первая из них поравнялась с ним, бросил. Повозку тянул громадный битюг. Ноги его — что телеграфные столбы. Под стать лошади был подобран и возница — здоровенный, с громадным носом, резко выдающейся вперед челюстью и единственным глазом — на месте второго зияла впадина, перехлестнутая багровым рубцом. Через толстую шею на длинном ремне перекинут автомат. Прошел возница настолько близко, что на его руке, которой придерживался за телегу, отчетливо виднелись рыжие волосинки. И Долгову вдруг так нестерпимо захотелось всадить в гитлеровца пулю, что по всему телу прошел зуд.

«А ну кто-нибудь не выдержит и выстрелит?»

Однако, как и приказал Домбровский, партизаны молча пропускали обоз. Ни единым шорохом прошлогодних сухих листьев, ни одной нечаянно сломанной веточкой не выдавали они своего присутствия.

И вдруг — залп!

С диким храпом взвились на дыбы кони. Пронзительное ржание разнеслось окрест. Но и оно не смогло заглушить застигнутых врасплох солдат. Некоторые кинулись было с шоссе влево. Угодили под пули группы Домбровского.

Другие попытались спастись, метнувшись с дороги в правую сторону. Тут были бойцы Долгова. Не удалось уйти и тем, кто любой ценой решил пробиться вперед. Они наткнулись на Виктора с Навроцким. Первый, как всегда, орудовал гранатами. Второй бил из пулемета.

Охрана обоза быстро редела. А вот одноглазому определенно везло: ни одна пуля не трогала его. Пригнувшись, перебегал от повозки к повозке и успевал, укрывшись за колесо, за убитую лошадь, дать короткую очередь. Бился он отчаянно, с остервенением. Лишь после того как увидел, что обоз разгромлен, стал уходить в лес. Еще немножко — и он скрылся бы среди спасительных деревьев. Дорогу преградила Ядвига:

— Хальт!

Гитлеровец вскинул автомат, и, не случись того, что нередко бывает на войне, девушке бы конец, — ее загородил своим телом Домбровский. Пуля ударила ему в бок. На рубашке проступило темное пятно. Сначала размером с пятикопеечную монету, оно быстро расползалось.

Тем временем одноглазый возница снова ринулся вперед. И тут кто-то черной тенью бросился ему под ноги, и верзила со всего размаха грохнулся на землю. Вскочил. Однако партизан поднялся еще стремительнее. Наставил в грудь пистолет, выкрикнул по-русски:

— Руки вверх!

Гитлеровец застонал от злости. Его взял в плен не какой-нибудь мужественный воин, а безусый мальчишка.

Когда Виктор вывел одноглазого на дорогу, с охраной обоза было покончено. Столь богатые трофеи — подводы с мукой, макаронами, консервами, сахаром — достались партизанам впервые.

— И мука, и сахар, и остальное — все это хорошо… все это нам вот как надо… — с заметным усилием приподняв руку, ребром ладони провел по горлу Домбровский. — Но что мы будем делать с ними, — кивнул он на одноглазого и еще на двоих оставшихся в живых немцев, — ума не приложу.

— Может быть, посоветоваться с людьми? — предложил Долгов.

— Глас народа — глас божий? Судить всем миром? Пожалуй, идея… Славинский, — не видя старшины, но зная, что тот находится поблизости, позвал Домбровский, — давай, Славинский, всех вон к той повозке… Да мигом! На суд — четверть часа. Пока не нагрянули каратели…

Места возле повозки мало, партизанам тесно и потому неудобно, однако не замечают этого. Все их внимание — на пленных. Охраны нет, но убежать немцы не могут. От спасительной чащи леса — она вот, рядом! — их отделяет плотное кольцо разгоряченных недавним боем партизан. К тому же гитлеровцев словно парализовала неправдоподобная тишина. Было даже слышно, как по обочинам дороги полощутся в знойном воздухе листья деревьев, как по стволу старого дуба бегает хлопотливый поползень, выискивая в трухлявой коре насекомых.

Домбровский стоял прислонившись к задку повозки и делая вид, что ранение у него пустяковое. И ему верили. Верили все, кроме Яди. Она-то своими глазами видела рану, своими руками перевязывала ее. Сколько крови потерял! А он между тем говорил:

— Решайте, обуватели, что делать с пленными. За собой таскать не можем. Как быть? Кто хочет сказать?

— Я, пане хорунжий.

— Шеф? Говори.

Славинский сделал шаг вперед, одернул на себе мундир, уперся взглядом в пленных. По щекам одного катились слезы. Другой что-то беззвучно шептал. Но не на них смотрел капрал, а на третьего гитлеровца. Это был одноглазый. Голова вызывающе вскинута, широко и уверенно расставлены ноги. Руки с засученными до локтей рукавами скрещены на груди. В глазах — ничего, кроме ненависти.

— Я мыслям… — медленно проговорил Славинский, до хруста в пальцах стискивая ложе автомата, — мыслям так. Разве мы их звали сюда? Разве мы пожгли их дома и поубивали их семьи? Разве пожалели бы они нас, попадись мы им? Повесили бы на первом же суку. И вот мое слово: расстрелять!