Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 35)

Первые фразы произносит с запинкой. Но постепенно осваивается, голос звучит увереннее. Пропадает и скованность в движениях. Ловко отделяя одну деталь от другой, показывает, как делается неполная разборка и сборка карабина.

Занятие продолжается. Долгов протягивает карабин большеголовому человеку с закатанными до локтей рукавами клетчатой рубашки.

— Что надо сделать, чтобы зарядить карабин и поставить затвор на предохранитель?

Обветренные, шершавые губы партизана растягивает снисходительная улыбка.

— Да ничего мудреного, пан довудца. Все очень просто. Вот, вот, вот!

— Отлично! — радуется Долгов и обращается к Станиславу: — Скажем, до фашистов сто метров. Какой прицел?

— Какой? — Юноша украдкой, исподлобья смотрит на товарищей, пожимает плечами: — А такой, пане поручнику, чтобы… ну такой, чтобы сразу наповал!

Домбровский не выдерживает:

— Отвечай, что спрашивают! Тут не цирк. Там прикидывайся шутом.

— Но я… не знаю, пане хорунжий. — Юноша виновато повернулся к Долгову: — Я прослушал вас, пане поручнику.

— Вижу. Повторяю: прицел устанавливается на цифру «три». Теперь запомнишь?

— На цале жиче![6] — выпалил Станислав.

— У кого какие вопросы?

Вопросов оказалось много. Спрашивали: как удобнее вести огонь — лежа или с колена? какое брать упреждение, если каратели мчатся на мотоцикле? можно ли сбить из карабина самолет, например «юнкерс»? И каждый вопрос начинался с обращения «пан поручник».

— Хорошо, отвечу на все. Но сначала давайте поговорим вот о чем. — Мочки ушей Долгова покраснели, резче выделились скулы, глуше стал голос. — Вот вы все называете меня паном. А ведь пан, в моем представлении, помыкает другими, живет за счет других, короче говоря — эксплуататор… А мы для чего воюем с вами?

Долгов перевел дыхание, пытливо посмотрел на партизан. В первые дни все они казались на одно лицо. Теперь каждого различает в отдельности. Виктор крутит между пальцев ажурный лист папоротника, подравнивая его края самодельным кинжалом. Корелюк слушает с таким вниманием, что его оттопыренные уши стали как будто еще больше. Стефан, ухмыляясь, ковыряет черенком алюминиевой ложки сухую землю. Стасик вскинул голову к верхушкам деревьев, размышляет о чем-то своем. На выпуклом лбу Навроцкого — глубокие складки.

— Кое-кто, наверное, сомневается: можно ли, мол, жить без панов? Ведь они всегда были. Да? Но вот, например, моя Родина…

Со старого клена, что одиноко доживал свой скучный век на полянке, сорвался пожелтевший лист. Видно, опалило его горячее солнце. Выделывая замысловатые зигзаги, медленно поплыл над головами партизан. Долгов проследил, как листик неохотно упал в траву, не возвращаясь к оборванной фразе, произнес:

— Вот я и говорю: в Польше, как и в Советском Союзе, скоро начнется новая жизнь — счастливая, радостная. За это успешно борются лучшие польские сыны, в том числе и вы. И вот у меня к вам просьба, что ли. Называйте меня гражданином, товарищем, как угодно. Только не паном. Хорошо?

— Что ж, можно. Нам все равно, — вразнобой и не очень внятно ответили партизаны.

И лишь голос Стефана прозвучал отчетливо и громко:

— Согласен!

— Все. А теперь отвечу на вопросы…

Занятие по изучению карабина закончилось, когда временно заменивший у кухни Бартосевича человек возвестил о том, что обед готов.

Партизаны один за другим покинули поляну. На ней остались Домбровский с Долговым, да в сторонке, пришивая к мундиру оторванную пуговицу, сидел Навроцкий.

— Сошло? — бросая короткие взгляды на командира отряда, спросил Долгов. — Или все-таки наломал дров?

— По-моему, друже, вполне нормально.

— Тогда до вечера?

— До вечера.

Разойтись не успели. Помешал Навроцкий.

— Прошу прощения, одну минуточку. Дело-то обстоит несколько иначе.

— То есть, — нахмурился Домбровский, — что ты имеешь в виду, Тадеуш?

— Рассуждения гражданина поручника о панах…

— Ну?

— Говорю: дело обстоит несколько иначе.

— А именно? — Домбровский уже не скрывал раздражения.

Долгов незаметно дернул его за рукав: спокойнее, мол, друг, спокойнее.

Навроцкий неторопливо натянул на себя только что починенный мундир, быстро и ловко, как это умеют лишь бывалые солдаты, замотал во внутрь конфедератки иголку с ниткой, пояснил:

— Для советского человека форма обращения «пан» звучит, конечно, непривычно, возможно, даже враждебно. Но в Польше, гражданин поручник, она имеет чисто грамматическое значение и, следовательно, не производит такого впечатления, какое вы ей приписываете.

— Выходит, попал в лужу?

— Зачем же… А только слово «пан» вы смешали со словом «господин». Это совершенно разные вещи. В этом ваша главная ошибка.

Долгов искренне огорчился, невнятно пробормотав, что, дескать, не напрасно придумана пословица: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Навроцкий покачал головой:

— Снова, поручник, ошибаетесь. Разве вы чужой? В этой войне русские и поляки скрепили свою дружбу кровью. И разве теперь уже не видно: ее никогда и никому не поколебать! Да что вы стоите, садитесь, — неожиданно пригласил Навроцкий таким тоном, словно здесь, на поляне, он хозяин, а офицеры — его гости. — Слышали, поди: в ногах правды нет.

— Хо, комиссар какой нашелся! — подивился Домбровский. И не понять было: радовало его это или, наоборот, раздражало. — Ни дать ни взять — настоящий комиссар.

Навроцкий, что называется, и ухом не повел. У него было такое задумчиво-сосредоточенное, выражение лица, будто он и не расслышал реплики хорунжего, будто она вовсе не касалась его. Зато Долгов весь загорелся. Отличная идея: иметь в отряде комиссара! Это же сила! Вот, например, в Союзе…

— Очень многое, поручник, переняли мы за войну у вас, у русских, — отозвался Навроцкий. — В том числе комиссаров тоже. И здесь, в Польше, у простого люда такая же цель, как и у советского народа: освободить страну свою от оккупантов. Но увидите вы у нас и другое…

— А именно? — живо откликнулся Домбровский, вытягивая ноги поудобнее. — Ну что же ты, Тадеуш? Раз так осведомлен, нарисуй общую картину. Слышишь? И мне будет полезно. Я ведь тоже был оторван от Польши не год и не два.

— Догадываюсь.

— Ишь ясновидец. Тем, впрочем, лучше. Просвети же нас.

В словах хорунжего скользила явная ирония. На какое-то мгновение глаза Навроцкого налились густой чернью. Но только на мгновение. Умел держать себя в руках этот успевший, очевидно, немалое повидать на своем веку человек.

— Все, пан командир, куда запутаннее, чем вы предполагаете. Пройдет немножко времени — убедитесь сами…

«Что он за человек? — слушая Навроцкого, размышлял Долгов. — И партизаны, я это уже заметил, охотно тянутся к нему. И с командиром держит себя независимо, как с равным. Другие такого себе не позволяют».

Навроцкий заставил Долгова посмотреть на окружающее иным, более пытливым и вдумчивым, более серьезным взглядом, заставил понять: чтобы хорошо ориентироваться в настоящем Польши, необходимо знать ее прошлое, хотя бы и не очень далекое, ну, хотя бы с того момента, когда через границу хлынули фашистские орды.

Произошло это 1 сентября 1939 года. Спустя две недели судьба буржуазно-помещичьей Польши была решена. Ее обанкротившиеся правители оставили Варшаву, а еще через десять дней бежали за границу. Народ, армия были брошены на произвол судьбы. Страна истекала кровью. И Гитлер мог торжествовать. Незадолго до начала оккупации, выступая на совещании высших чинов фашистского вермахта, он говорил: «Уничтожение Польши — это наша первая задача… Не может быть места милосердию! Будьте беспощадными!.. Закон находится на стороне сильного». А несколько позже, в октябре тридцать девятого, в своем письме к генерал-губернатору Франку писал: «Мы не ставим себе целью превратить Польшу в образцовую немецкую провинцию и поднять ее экономику. Жизненный уровень здесь должен быть низким. Мы будем отсюда черпать рабочую силу для Германии. Губернатор должен обеспечить полякам лишь самые минимальные условия для существования».

Минимальные условия для существования… А были ли даже и они, минимальные? Гитлеровцы приступили к массовому уничтожению поляков. Их вешали, расстреливали, сжигали в крематориях Освенцима, Майданека, других лагерях смерти[7].

Разнузданный террор и свирепые репрессии в стране лишь ожесточали людей, умножали их ненависть к врагу. На базе подпольных коммунистических организаций «Пролетарий», «Серп и молот» и других в июне 1941 года был образован «Союз освободительной борьбы» — основа для воссоздания партии польского рабочего класса. А в начале января 1942 года в Варшаве на первом учредительном собрании было провозглашено рождение Польской рабочей партии и был избран ее временный Центральный комитет. ППР приступила к формированию боевых отрядов, позже преобразованных в Гвардию Людову.

— Уже в мае в лесах вблизи Лодзи, — говорил Навроцкий, — начал вести боевые операции сформированный в Варшаве первый партизанский отряд Гвардии Людовой. Он получил имя народного героя Стефана Чернецкого. Командовал им студент Варшавского политехнического института Францишек Зубжицкий. Сначала в отряде было всего 14 человек — в их числе три советских солдата, бежавших из плена. Но малочисленность отряда не мешала его бойцам наносить ощутимые удары по врагу. Они выводили из строя телефонную и телеграфную связь, развинчивали рельсы, убивали жандармов и гестаповцев…