Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 34)

Долгов откликнулся не вдруг.

— Ну ничего, Витя, ничего. Фронт вон сюда, до Польши, докатился. Но это цветочки, ягодки для гитлеровцев впереди. Впереди! И на твоем счету будет еще не один фашист. — Уже совсем другим тоном сказал: — Слышал я, ты нескольких пришлепнул. Да?

Виктор пожал плечами: а чего же, дескать, сомневаться?

— Значит, тот, исчезнувший с кордона, был первый?

— А почему, товарищ старший лейтенант, вы решили, что это я его?

— Больше, как я понял, было некому.

— Фрицы так не думали, — усмехнулся паренек.

— К твоему счастью, брат. Все-таки для них ты был всего лишь пацаном.

Виктор снова усмехнулся.

— Даже не пикнул. Я его обухом колуна по затылку. А лодка чуть не выдала. Стал вывозить на Щучью Яму, уключины и заскрипели. Ладно, ветер надрывался, лес гудел. А то бы…

— Ну иди, уже поздно, — заключил Долгов. — Отдыхай и не беспокойся. Все будет хорошо.

Только гораздо позднее узнал Долгов, какая опасность грозила в ту ночь и ему, и Виктору. Все время, пока, сидя на бревне, вели они свой мирный разговор, недалеко от них, скрытый густой темнотой, находился Стефан Кшиковяк. Несколько раз вскидывал он карабин, наводя его то на смутный силуэт Долгова, то на Виктора. Он не боялся промахнуться. Просто не мог решить, кого убить первым. Этого чертеныша, у которого еще не обсохло молоко на губах, но который, видимо, в чем-то заподозрил его, Кшиковяка? Иначе зачем бы ему самому себя назначать часовым? Да, пожалуй. Но тогда останется летчик, а он не будет ждать второго выстрела. Знает его, уже встречались на узенькой лесной тропинке. Тогда летчика? А как мальчишка? У него всегда в кармане граната чуть ли не с выдернутой чекой. Эх, если бы и ему сейчас гранату! Один взмах рукой — и точка. Но нет у него гранаты. А и была бы — нельзя терять власть над собой, какая бы ярость ни душила бы. Пристрелить поодиночке того и другого всегда успеет, никуда не денутся. А остальные? А отряд?

Когда гитлеровцы оккупировали Польшу, владелец процветающей трикотажной фабрики Стефан Кшиковяк стал служить им верой и правдой — иначе, решил, может лишиться всего своего капитала. Однажды проведал, что на чердаке у соседей скрывается раненый советский офицер. Донес в гестапо. Русского расстреляли, а Кшиковяку сказали: если окажет германскому командованию еще две-три услуги, будет представлен к награде. Случай отличиться снова подвернулся скоро. В местечке остановилась группа польских партизан. Кшиковяк вошел к ним в доверие. И как-то к сараю, где они находились, привел карателей. В жестокой схватке обе стороны понесли большие потери. Все же народные мстители взяли верх. Уцелевшие гитлеровцы бросились наутек, оставив возле сарая раненого Кшиковяка. Его не казнили, хотя иного предатель и не заслуживал. Партизаны видели: потерял много крови. Но он оказался живучим. Поправившись, явился к гитлеровцам. Те немедленно дали понять: они считают его в определенной мере виновником гибели чуть ли не двух десятков карателей. Пусть теперь свою преданность фюреру докажет большим, настоящим делом. Иначе… Нет, его не расстреляют. И не повесят. С ним поступят иначе. Как с тем чумазым кухаркиным сыном, что стащил автомат. Привяжут за ноги к двум танкам и пустят их в разные стороны.

— Ферштейн?

— Да, — ответил Стефан, — понятно.

Спустя месяц он оказался как раз в том районе, где Долгов выбросился на парашюте из горящего самолета. Пошел по его следам. От какой-либо подмоги сразу же решительно отказался. Задумал привести летчика только лично сам. И во что бы то ни стало живым. Поэтому шел с величайшей осторожностью. И сначала все складывалось хорошо. Летчик не догадывался, что его преследуют. А потом, когда тот устроился на ночь под старым кленом, все полетело прахом. Надо же было, пся крев, наступить на сухой сучок! Так случилось то, чего он, Стефан, больше всего опасался: летчик открыл пальбу. Хорошо еще, что одной пулей задел в боку лишь мякоть, а второй ухо надорвал. Мог вообще уложить на месте. Потому и убегать пришлось без оглядки, вслепую продираясь среди деревьев. На теле, кажется, живого места не осталось. Сплошные синяки да ссадины, провались ты все в преисподнюю!..

Все-таки Кшиковяку, возможно, удалось бы осуществить свой замысел — взять обессилевшего Долгова, если бы не встреча с отрядом Домбровского. Что оставалось делать? Вернуться? А как же обещанная немцами награда? К тому же дело не только в награде. Коль уж на то пошло, черт с ним и с крестом. Его переполняла ненависть к партизанам, к Долгову. Из-за них, проклятых, чуть не потерял доверие немцев. Из-за него, красного головореза, едва не лишился жизни. Нет, даром им это не пройдет! Дорого они ему заплатят. Дорого! Но осторожность, осторожность и еще раз осторожность. Умело войти в доверие. А затем…

Кшиковяку повезло. В отряде его приняли радушно, без малейших подозрений. Человек так пострадал от фашистов! А «пострадавший» стал искать единомышленника. Не сразу, но нашел. Им оказался Войцеховский. Стали действовать сообща. Именно Войцеховский там, у Буга, навел на партизан карателей, а Кшиковяк умышленно нарушил приказ Славинского — не стрелять. Войцеховский был убит в той схватке. И Кшиковяк затаился. Одному «работать» было чрезвычайно опасно.

О ЧЕМ ШЕПТАЛИСЬ ДЕРЕВЬЯ

Заложив руки за спину, Долгов медленно брел вдоль единственной кривой улочки убогой деревеньки, притаившейся в стороне от больших дорог.

Незаметно для самого себя Василий оказался в лесу, который со всех сторон вплотную подступал к деревушке. Гибкая ветка с повлажневшими уже листьями хлестнула по лицу, и он остановился. Нащупал ствол толстенного дерева, по шершавой, глубоко изрезанной коре догадался — дуб, прислонился к нему спиной. Так, не шелохнувшись, стоял долго-долго, прислушиваясь к возбужденному говору леса. Вот верхушки деревьев всколыхнул ветер, и лес сразу наполнился не то жалобным стоном, не то мрачной угрозой. Утих ветер, и деревья постепенно успокоились.

Где-то вдали сверкнула молния, накатился рокот отдаленного грома. И опять заволновались, зашептались деревья. Что же так обеспокоило их? О чем шумит хотя бы вот этот могучий дуб? Наверное, у него, как и у человека, своя судьба. Не на нее ли сетует он?

Судьба, судьба… Вот и Домбровского жизнь не баловала. Родился в бедной крестьянской семье. Подрос — стал батрачить на помещика. Потом работал в Лодзи на текстильной фабрике. За полтора месяца до прихода фашистов его арестовали. Полиция заподозрила его в том, что он поддерживает тайную связь с польскими революционерами.

На этом сведения Долгова о жизни Домбровского обрывались. Угодил ли в тюрьму или был оправдан? Где провел все эти годы? Много было и других вопросов, на которые Долгов хотел бы получить ответ. Но спрашивать считал неудобным, а сам Домбровский ни разу не заикнулся о своей судьбе. Вообще, когда дело касалось его лично, он становился необыкновенно сдержанным, почти холодным, и проникнуть в его мысли было невозможно.

Умел Домбровский держать в повиновении и свои чувства. В отряде, пожалуй, никто и не подозревал о его большой любви. Узнать о ней Долгову помог случай. Они жили тогда в одной землянке. Как-то, вынимая из внутреннего кармана разные бумаги, Домбровский выронил фотографию девушки. Его бледные щеки мгновенно залила краска. Он стремительно нагнулся, прикрыл ладонью снимок. Но Долгов все-таки успел рассмотреть: Ядя.

Долгов уже не однажды задумывался: почему Домбровский так тщательно скрывает свою любовь? Считает, что командиру отряда она не к лицу? Успел раньше обзавестись семьей? Не надеется на взаимность? Или его смущает разница в возрасте? Ей и двадцати нет, а ему перевалило за тридцать. Как бы там ни было, но хорунжему не хотелось, чтобы кто-то догадывался о его чувствах. И больше всего он остерегался самой Ядвиги. Потому-то, встречаясь с нею, держал себя подчеркнуто официально, разговаривал сухо, порою даже резко.

Да, голосом Домбровский мог распорядиться как хотел, а вот глаза… Когда видел Ядю, глаза выдавали его с головой.

Все сильней грохотал гром. Все ярче прорезали огненные жала мрачную завесу, окутавшую землю. При очередной вспышке молнии всего в нескольких шагах от себя Долгов увидел вдруг Домбровского.

Не остался незамеченным и сам Долгов. Его тотчас окликнул хорунжий:

— Поручник? Не спите?

— Как и вы…

— Все о своем думаете — как бы на фронт вернуться? Понимаю. А я вот хочу просить вас остаться пока в отряде, стать моим заместителем.

— Да мне и Навроцкий об этом говорил. Ладно. Может быть, фронт сам к нам скоро придет. Тогда уж меня не удержите.

— Ну вот и договорились.

Домбровский командует: всем на полянку.

К вот Долгов оглядывает партизан, кусает сухие губы. Волнуется. Опасается, что у него не хватит запаса польских слов, да и вообще не знает, с чего и как начать. Молчит Долгов, молчат и партизаны. Кто, вытянув ноги вперед, кто, поджав их калачиком под себя, они сидят на еще как следует не просохшей траве, вполголоса переговариваются.

Долгов встречается с глазами хорунжего, читает в них молчаливое: «Ну что же вы, начинайте!»

— Тот, кто хочет стать настоящим бойцом, должен отлично владеть своим оружием. Истина прописная, но напомнить ее считаю необходимым. Сегодня мы изучим… — Долгов приподнимает карабин так, чтобы его хорошо видел каждый: — Что самое главное надо знать о нем? А вот…