Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 32)
— Так точно.
— Позови немедленно!
— Его, пане хорунжий, уже нет. Войцеховский…
— Кто был рядом?
— Ядя… Кучинская.
— Позови!
Долгов, не проронивший ни слова с тех пор, как вошел в халупу Славинский, сказал:
— Ей все еще нездоровится.
Домбровский одернул на себе мундир.
— Что ж, пойдем к ней сами.
На улице, возле колодца с деревянной бадьей, увидели молодую женщину с грудным ребенком. Всех, кто жил в деревушке, они знали в лицо. Да и немудрено: ее жителей можно было пересчитать по пальцам. А женщину с ребенком видели впервые. Несмотря на жаркий день, голова ее была повязана черным шерстяным платком, на запыленных ногах до последней возможности стоптанные туфли. Под правым глазом — большой кровоподтек, на обеих руках — на ней было легкое серое платье с короткими рукавами — ожоги.
Незнакомка еще издали заметила Домбровского и его товарищей. Пошла им навстречу, покачивая заплакавшего вдруг ребенка:
— Ба-ай, ба-ай…
Партизаны поздоровались первыми:
— День добры, пани.
Женщина молча кивнула, продолжая свое:
— Ба-ай, ба-ай…
— Кто вы, пани? Откуда? Куда идете?
— Я мать. Разве не видите сами? — Морщась от боли в обожженных руках, показала завернутого в тряпки ребенка. — Спи, моя коханочка, спи. Ба-ай… Иду куда глаза глядят. Ищу главного партизана. Уж не вы ли это, а? Чует мое сердце, вы! — Стремительно шагнула к Домбровскому. — Все буду делать, на все согласна, только возьмите, пожалейте…
Хорунжий озадаченно молчал. Он решительно не мог понять, откуда эта женщина услышала про отряд. А может быть, она имела в виду не его — совсем других партизан? Мало ли их сейчас в лесах Польши? Посмотрел на Долгова, как бы спрашивал совета: что, мол, делать? Тот чуть заметно вздернул плечи: решайте сами.
— Ладно, пока мы здесь, в деревушке, оставайтесь у нас. А потом… Куда же вы в отряде с ребенком? Капрал, помоги пани…
— Барбара, — поспешно подсказала незнакомка.
— …Помоги пани Барбаре, найди свободный уголок, накорми.
— Пане! Милостивый боже!..
Домбровский, не оглядываясь, быстро зашагал к дому, где находилась Ядвига. За ним — Долгов.
Девушка все еще лежала на кровати. Ее бледные, исхудалые руки покоились поверх натянутого до подбородка одеяла. Тяжелые шаги в соседней комнате заставили ее повернуть голову к двери.
Хорунжий сразу заговорил о том, ради чего он и пришел. Ядя отвечала тихо, спокойно, но выражение ее глаз, которые были уже сухие, и только полоски на щеках выдавали следы недавних слез, становилось все удивленнее. Домбровский же, словно не замечая этого, все спрашивал. Были ли переданы по цепи слова Славинского: «Без команды не стрелять»? Да, были. А она передала их? Может быть, растерялась, испугалась? Нет, передала Войцеховскому. А кто рядом с Войцеховским был? Кшиковяк. Но что так побуждает допытываться пана хорунжего?
— А это мое дело! — отчеканил Домбровский, покидая комнату.
Долгов остался. Он чувствовал: должен был что-то сказать девушке, загладить лишнюю резкость командира. Ну а если… если его подозрения не лишены основания? Если действительно это она — вольно или невольно — едва не погубила весь отряд? Как узнать истину? На это могли бы ответить Дитмар и Войцеховский. К несчастью, первый без сознания, а второй в могиле…
Долгов достал из кармана недописанное письмо к Наде. Надо бы его закончить, да не то уже было настроение. «Как-нибудь потом…»
Однако ни в этот, ни на следующий день письмо так и не закончил — не выдавалось свободных минут. Когда же нашлось и время, и располагающая к тому обстановка, понял: все равно бесполезно. Когда еще переберется через линию фронта? И переберется ли вообще? Не суждено ли ему навсегда остаться в этих дебрях прибужских лесов? Нет! Эту мысль надо выбросить из головы. Ведь жизнь только-только начинается. Можно сказать, со школьной скамьи пошел на фронт. Не брать же в расчет месяц учебы в институте! Нет-нет, ему жить да жить! Об этом ему писала и Надюшка…
Вспомнился не по-осеннему тихий, теплый вечер. Василий сидел на берегу Волги, вздыбленном так круто, что хотелось протянуть руку к щедро рассыпанным по небу звездам, и неотрывно смотрел, как через реку полноликая луна перекинула серебряный мостик. Со стороны Красной Глинки, несмело мигая тусклыми огоньками, шел двухпалубный пароход. Василий загадал: если, до того как пароход подойдет к пристани, на лунной дорожке плеснет крупная рыбина, значит, в военкомате услышат в конце концов его просьбу взять поскорее в армию и пришлют повестку. Если же не плеснет…
Кто-то, бесшумно ступая, подошел к нему сзади и то ли в шутку, то ли серьезно проговорил, что он, дескать, занял чужой камень. Не оборачиваясь, по звонко-певучему голосу Василий узнал свою однокурсницу Надю Смирнову.
До сегодняшнего вечера Василий, пожалуй, ни разу не видел Надю в одиночестве — веселую, жизнерадостную, ее всегда окружали поклонники. И именно поэтому старался держаться от нее подальше. Все-таки однажды, выходя после лекции из института, почувствовал на себе испытующий взгляд ее зеленоватых глаз. Но едва девушка поняла, что Долгов заприметил это, тотчас сделала вид: до него, до Василия, ей нет никакого дела. И вот теперь эта самая Надя стояла рядом с ним — высокая, тонкая, в белом платье, туго перетянутом в талии широким лакированным поясом.
Не проронив ни слова, Василий поднялся с отполированного до зеркальной гладкости булыжника — на нем, любуясь Волгой, сидело не одно поколение людей, — отошел на несколько шагов в сторону. Как бы страшась, что девушка может услышать его суматошно-гулко бьющееся сердце, повернулся к ней спиной, стал беспокоило всматриваться: где пароход, не пересек ли серебряный мостик? Оказалось, его несмелые огоньки мерцали еще далеко.
— Не обиделся, Долгов, что я согнала тебя с камня? — спросила Надя. Не дожидаясь ответа, попросила: — Не надо, ладно? С тех пор как себя помню, прихожу сюда и… и… — Усмехнулась. — Словом, присвоила я этот камень.
— Я не знал, иначе бы не занял его, — не сразу откликнулся Василий. Чтобы правильно поняла его, пояснил: — Я ведь не коренной горожанин, а во-он оттуда… — показал на правый берег Волги, где были раскиданы невидимые сейчас селения. — Лет до четырнадцати жил там.
— А-а… Бывала я в тех местах. И знаешь, это хорошо, что ты из деревни. Нет-нет, правда! Может быть, я старомодна, может, просто ошибаюсь, однако мне кажется: там чаще встречаются более цельные натуры. Верно? Что ж молчишь? Или со мной не согласен?
Обо всем на свете забыл тогда Василий. Слышал лишь ее задумчиво-певучий голос. Не заметил, как подошел к пристани пароход, плеснула ли рыбина на лунной дорожке — просмотрел. Но наверное, плеснула…
А через неделю, в начале октября сорок первого года, из военкомата пришла заветная бумага.
Недавние ухажеры Нади недоумевали. Уж они ли ни старались привлечь к себе ее внимание, добиться ее расположения? Они ли ни прилагали отчаянные усилия, пытаясь завладеть ее сердцем? Бегали в библиотеку обменивать ее книги, Приглашали в кино. Покупали мороженое. Короче, делали все, что могли. А она взяла да и выбрала того, кто, кажется, для нее и пальцем не пошевелил. Как понять такое? И что она нашла в нем, что?
— Не будем, братия, ломать зря голову над сим коварным вопросом, — рассудил один из ее воздыхателей. — Любовь, толкуют мудрецы, глупа и слепа. Но главное не это, главное другое. Он уедет, а она останется. Смекаете, чада мои?
«Чада» смекнули. Откуда было знать им, что уедет не только Долгов, что как только он окажется на фронте, туда же вырвется и она? Не знали и того, что произошло между Надей и Василием в канун его отъезда из Куйбышева. Взявшись за руки, они бродили по ночному городу, не сговариваясь выбирали самые темные и малолюдные улицы. Им было так хорошо вдвоем! Всем своим существом чувствовали близость друг к другу, близость, будоражащую до головокружения, — ведь испытывали-то они подобное впервые. И потому, возможно, тоже не сговариваясь, избегали разговора о своей любви.
Около полуночи он пошел провожать Надю. Жила она в Овраге Подпольщиков. Давным-давно, еще до установления Советской власти, это была забытая богом глухомань, где самарские революционеры скрывались от полицейских ищеек. Теперь же город придвинулся к оврагу вплотную. В недалеком будущем должны были протянуть трамвайную линию.
Простились они возле палисадника, где в ветвях рябины, отягощенных гроздьями терпко-горьких ягод, мотался и по-разбойничьи свистел налетавший с Волги ветер.
Дома Василий медленно разделся, выключил свет и лег на кровать, хотя великолепно понимал: до рассвета все равно не уснет. А по утру идти к поезду.
Внезапно — стук в дверь, негромкий, но требовательный, настойчивый. Он торопливо встал, приоткрыл дверь. На пороге стояла Надя. Положила горячие, подрагивающие руки ему на плечи, долго-долго смотрела в глаза.
— Хочу быть твоей… Совсем… Навсегда… — И заплакала.
РАССКАЗ ВИКТОРА
И вот еще одна, почти тремя годами отдаленная от той, дофронтовой, ночь.
Долгов пролежал на жестком топчане не меньше часа, несколько раз повернулся с боку на бок — сон не приходил. Решил: и не придет. Чертыхнулся, спустил ноги на пол. Стасик торопливо щелкнул зажигалкой, хотел зажечь свечу. Долгов остановил его: