Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 31)
Слово «груб», Надюшка, тут ради рифмы. Для меня твой голос — всегда самая нежная музыка.
Получишь ли ты когда-нибудь это письмо, сумею ли его отослать? Ведь я — за линией фронта. И когда снова окажусь у своих, сказать не могу. Мучительно сознавать это, Надя. Немножко утешает лишь сознание, что, находясь и в польском партизанском отряде, буду продолжать то же самое, что и в Красной Армии, — бить фашистов. Родину защищают везде! Мне так кажется…
Ну слушай дальше. У нашего командира оказался томик Мицкевича. С этим-то сокровищем я теперь и не расстаюсь. Только, ой, моя кохана, трудно поддается мне польский язык. Бардзо кепско — очень плохо…
Вот так-то, родная: укатали сивку крутые горки. Но духом не падаю. Пройдет немножко времени, и снова буду у своих, снова сяду в самолет и тогда… Тогда, тогда!.. А пока…»
Что-то, видимо, помешало Долгову в тот день продолжить письмо. Ниже слов «А пока…» стояла новая пометка: «Вечер 6-го». Дальше, не возвращаясь к прерванной мысли, скупо рассказал Наде о том, как неожиданно состоялось его боевое крещение в качестве партизана. Это был тот случай, когда, перебираясь на новое место, они с Домбровский недалеко от часовни слезли с лошадей, где и услышали перестрелку.
— Вам лучше оставаться тут, — торопливо проговорил хорунжий.
Но Долгов уже спешил к месту схватки. Не чувствовал ни боли в раненой ноге, ни страха. Все силы, все внимание были сосредоточены на одном: как можно быстрее и незаметнее подобраться к гитлеровцам…
РАЗГОВОР НАЧИСТОТУ
Когда Долгов вошел к командиру отряда, тот чистил пистолет. Приподняв голову, приветливо кивнул:
— Проше, я зараз. Присоединяйтесь пока вон к пану Тадеушу.
В комнате, низкой, темной и тесной, освещаемой лишь маленьким окном, наполовину забитым досками, была единственная скамейка. На ней и сидел Навроцкий. Долгов осторожно опустился рядом, поморщился.
— Больно? — осведомился Навроцкий.
— Что вы? Совсем нет. — В подтверждение своих слов гулко пристукнул раненой ногой о пол.
Хорунжий отложил в сторону пистолет, не спеша заговорил:
— Я просилем вас пшийти, абы поразмовлять… — Он нарочно коверкал родные слова, старался придать им русский акцент.
Долгов попросил:
— Давайте, как мы с вами и договорились, по-польски, только медленнее. Не беспокойтесь, пойму.
— С удовольствием! — обрадовался Домбровский. — А то ведь не так это просто сказать именно то, что хочешь, на чужом языке. Вот пан Навроцкий иное дело. Ему, пожалуй, все равно, что польский, что русский, да? Я так и догадывался. Еще бы, не один год прожил в Советском Союзе. Сколько, пан Тадеуш?
— Четыре года. Четыре года и девять месяцев. — После маленькой паузы уточнил: — Из них весь сорок первый, с июня, разумеется, и до середины прошлого года партизанил в Белоруссии, на Украине…
Услышав, что Навроцкий был разведчиком в знаменитом отряде Ковпака, Долгов, не расстававшийся с мечтой пробраться на родную землю, спросил: очень ли тосковал он по своей Польше?
Навроцкий долго не отвечал. А потом произнес коротенькую фразу. Всего три слова. Три слова, которые во многом предрешили его, Долгова, судьбу.
— Мы — ленинцы, интернационалисты.
Так сказал Навроцкий. Сказал негромко. Но с какой убежденностью! С каким душевным жаром! Потом поднялся со скамейки, заключил:
— Вы тут подумайте над тем, что я говорил тебе, Зигмунт. А я пойду.
Когда в сенях скрипуче пропела дверь и шаги Навроцкого постепенно заглохли, Домбровский доверительно сообщил:
— О разном мы тут с ним толковали. Но больше всего, понятно, о наших партизанских делах. Довелось вам слышать о «Метеке»? Так зовут полковника Мечислава Мочара. Здесь, в Люблинском округе Армии Людовой, из мелких отрядов, вроде нашего, он сформировал целые батальоны и бригады. Вот и пришел ко мне Навроцкий, чтобы выложить свою главную мысль: и мы должны влиться в какое-либо большое партизанское подразделение. Сделать так, говорит, следует по многим причинам. Там, говорит, лучше пойдет боевое обучение и воспитание бойцов, там не будут они испытывать недостатка ни в оружии, ни в боеприпасах. Штаб польского партизанского движения, говорит, снабжает Армию Людову всем необходимым.
— А вы ему что на это?
— Что? Согласился, конечно. Так и будет: обязательно вольемся. Иначе нельзя. Кулак — это собранные, сжатые пальцы. Река образуется из ручейков. Ясно! Но…
Хорунжий навел тщательно протертый пистолет на окно, проверил канал ствола, потом опять повернулся к Долгову.
— Но я сейчас о другом. Вот все думаю и не могу придумать: как выследил нас герман? Да не просто выследил. Он, видимо, имел о нас подробные сведения. Фашисты выслали ровно столько карателей, сколько, по их мнению, и нужно было, чтобы уничтожить наш отряд. Не мог же все это сделать обер-лейтенант, что повстречался ночью на дороге, правда? Вблизи того места нет ни одного немецкого гарнизона — знаю наверняка. Значит, если бы он и хотел, то не сумел бы так быстро привести карателей. Вы не задумывались над этим?
Долгов молчал. Не потому, что ему нечего было сказать. Он и сам немало ломал голову над вопросом, волновавшим сейчас Домбровского. И не сейчас, а гораздо раньше сделал для себя определенный вывод, однако высказать его не спешил. Не был уверен, что командир отряда согласится с ним, правильно поймет его. И все же решился. Подошел к хорунжему, встал лицом к лицу.
— Пожалуйста, не обижайтесь на меня. Иногда высказываюсь слишком прямо, но во всем люблю ясность. А в наших отношениях она нужна как воздух. Согласны?
— О чем разговор… Вот мои все пять! — протянул ладонь с растопыренными пальцами Домбровский.
— Знакомице![5] — улыбнулся Долгов. — Теперь о карателях. Конечно же, едва ли сбежавший обер успел связаться с ними. И насколько я догадываюсь, вы подозреваете: их умышленно навел кто-то из партизан. Не ошибаюсь? Но плохо то, что вам, по-моему, хотя бы приблизительно трудно установить: кто именно навел? Потому что…
— Можете не продолжать, — холодно оборвал Домбровский. — Хотите сказать: не знаю людей, так? А когда мог успеть я их узнать, если отряд существует без году неделю? Скажите когда?
Но Долгов уже не слышал вопроса. Он вдруг — такое случалось на дню по нескольку раз — вдруг вспомнил родной полк, и щемящее, жгучее чувство сдавило сердце. Давно ли был среди своих, таких родных, таких близких? Вернувшись с очередной бомбежки, коротко докладывал командиру: «Задание выполнил» — и бежал в столовую, кричал шеф-повару — дородной Евдокии Анисимовне:
— Тетя Дуня, две порции! Я сегодня вроде бы неплохо поработал.
Давно ли это было? Всего несколько дней отделяют Долгова от той счастливой поры, а ему кажется: прошла целая вечность.
— Что же вы? Поясните, говорю, когда? — нетерпеливо повторил Домбровский.
— Извините, командир. Задумался…
— А-а…
Домбровский выбил по оконному стеклу нервную дробь.
— Чего уж там извинять! Если бы о людях вы заговорили первый. А то ведь и Навроцкий толковал до вас о том же. И он!
В дверь раздался сдержанный стук.
— Проше!
Прижимая к груди перевязанную клетчатым платком руку, в комнату боком вошел Славинский, нерешительно остановился возле порога. После солнечных лучей, что щедро рассыпались в этот час над деревушкой, привыкнуть к темноте избенки сразу не мог. Лишь постояв минуту, различил нечеткий силуэт Домбровского, рядом с ним увидел советского офицера. Доложил во весь голос:
— По вашему приказанию прибыл!
— Хорошо, шеф, хотя можно и потише, глухих здесь нет…
Домбровский коротко объяснил, для чего он вызвал старшину. И чтобы говорил все, что знает и что думает, не стесняясь. Россиянин — человек свой.
— Тут история такая, — неторопливо начал Славинский. — Есть, пановье, у меня одно подозрение. Кто знает, может, это мне только кажется. Но раз вы хотите услышать мое мнение… Когда там, в лесу, прибежал Стась и сообщил, что на нас идут швабы, мы успели занять очень выгодную позицию. Фашисты нас не видели, мы могли их перещелкать в упор, мало кто ушел бы. Я передал по цепи — без команды огонь не открывать. Ну а получилось… — У старшины непроизвольно вырвался горестный вздох. — В общем, если бы не вы, пановье офицеровье, нам бы — крышка. Так хоть половина уцелела, а тогда бы…
Домбровский переглянулся с Долговым.
— Значит, капрал, ты предполагаешь, в отряде есть предатель? Так?
— Не могу я этого сказать сразу… — замялся Славинский. Его пугало, что командир слишком быстро и без обиняков высказал то, в чем твердой уверенности у старшины не было. — Может, вышла какая ошибка, нервы там не выдержали или еще что…
— Кто сделал первый выстрел — разобрался?