Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 30)
— Рос-си-янин, Рос-си-я-нин!..
Так вот какой он, Россиянин. Молодой. Крепко сбитый, подобранный, весь будто на тугих пружинах. Темно-синие, с искорками глаза. А голос… Стоп, зачем ей это, какое у него лицо, голос, фигура? Зачем?
Вернулся Долгов в комнату минут через двадцать. Возле кровати остановился, осторожно погладил обнаженную руку девушки и неожиданно нахмурился — на переносице образовались две резко очерченные морщины. Может быть, именно они и придали его худощавому лицу, еще сохранившему следы ожога, столь непреклонное выражение. Зато взгляд удивительно добрый, даже ласковый. И Ядвиге трудно, ну, просто невозможно оторвать от него своих глаз. Наверное, потому, что такой взгляд ей уже знаком, именно так смотрит, когда встречается с ней, командир отряда хорунжий Домбровский. Хотя нет, не совсем так. Взгляд хорунжего еще что-то робко, но настойчиво обещает, куда-то зовет. И оттого ее сердце — все это одновременно! — наполняется несмелой радостью, счастливой тревогой.
Застоявшуюся в комнате тишину первым нарушил Долгов. Ему трудно было говорить по-польски. Фразы умышленно строил коротенькие, произносил их медленно, сначала проверяя про себя. Часто вообще не находил нужного слова и тогда, виновато пожимая плечами, но, впрочем, не испытывая особого смущения, заменял его родным, русским.
— Нас с вами вселили в дом какого-то местного богатея. Вы, говорят, больные, вам и особая привилегия, — сказал он таким тоном, словно они знали друг друга давным-давно и были по крайней мере если не братом и сестрой, то очень близкими людьми. — Надо же придумать: я — больной. Что на это скажете, а?
Ядвига промолчала.
— Вот вы — другое дело. Вам надо встать на ноги, тут уж яснее ясного. Согласны?
Долгов боязливо взглянул на девушку: поняла ли? А она совершенно неожиданно для него ответила по-русски:
— Нет, не согласна.
И невольно рассмеялась его удивлению. Потом добавила:
— Уж если кто болен, так не я. Вы и прихрамываете, да и рука… Я же вижу…
— Вот тебе раз! Где, когда научились вы по-нашему?
Вспоминая свое прошлое, девушка грустно вздохнула:
— В местечке, где я жила, были русские. И хотя они совсем, как говорили сами, ополячились, языка своего не забывали. У них было много книг. И желающим охотно давали их почитать. Я часто бегала к ним. Брала все подряд. Пушкина, Толстого, Достоевского…
Села на кровати, обхватила колени руками.
— Затем, учтите, в отряде есть двое русских. Вернее, один — Витя Неверов. А Корелюк пусть еще и плохо говорит на своем языке, все же он поляк. Его отец и, кажется, даже дед жили в России.
— О Викторе слышал, командир рассказывал. Царапнуло его.
Ядя встрепенулась:
— А другие? Славинский, Дитмар?
— У Славинского все в порядке, устроился в соседней халупе, Дитмар же…
— Убит?
— Нет, но рана такая… Едва ли выживет.
Девушка съежилась. Она вдруг почувствовала себя непростительно виноватой, что слишком сурово относилась к ухаживаниям Дитмара. Может быть, на самом-то деле он не был таким ловеласом и зубоскалом? Возможно, у него и не такой уж плохой характер. Да и у других тоже. Она же и с другими партизанами не была особенно ласковой. А их, может быть, тоже нет уже на свете?
— Да, потрепали отряд изрядно. — Лицо Долгова стало жестким, суровым. — Осталось чуть больше половины…
Поскрипывая половицами, прошел к столу, присел. Немного погодя услышал приглушенное всхлипывание. Поспешно вернулся к кровати. Девушка лежала вверх лицом. Глаза ее были закрыты, но из-под длинных ресниц выкатывались слезы.
— Что с вами, Ядя?
Она испуганно вздрогнула, с натугой выдавила:
— Я… я и сама не знаю…
Он бережно провел ладонью по ее волнистым волосам. И то ли от этого прикосновения, то ли от его голоса — теплого и взволнованного, а возможно, просто ей надо было облегчить слезами свою боль, Ядя заплакала в голос. Успокоилась не скоро. Всхлипывая, призналась, что на душе у нее тяжело-тяжело. Отчего? О, Езус Мария! Разве одним словом ответишь… Может, оттого, что в последнее время часто вспоминает Янека, что никогда уже не увидит погибших товарищей, что незаслуженно оскорбила Дитмара и, видимо, даже не успеет попросить у него прощения…
Долгов не перебивал. Затем, когда девушка умолкла, словно обращаясь не к ней, а к себе, сказал:
— Сколько же горя! Сколько страданий! Собрать слезы вместе — в них захлебнется вся гитлеровская нечисть. Плачут дети, оставшиеся сиротами. Невесты, матери, жены… Плачут мужчины. А когда плачут мужчины, это очень и очень страшно… — Ожесточенно стиснул подбородок. — Но как бы, Ядя, ни было трудно и больно, надо оставаться сильной. Очень и очень сильной.
Вошел Стасик, доложил: Долгова просит к себе пан хорунжий.
Одновременно со стуком закрывшейся за мужчинами двери Ядя спустила ноги с кровати, подошла к столу. В стороне от исписанных листов бумаги лежал конверт с адресом, выведенным женским почерком. Конверт был сильно помят и потрепан. Очевидно, Россиянин не день и не два носил его с собой. Ядя взглянула на нижнюю часть конверта. Там стояло лишь два слова: «Куйбышев, Смирновой». Россиянин, по всей вероятности, и писал этой Смирновой. А кто она такая? Мать, сестра, любимая? Скорее всего, девушка. Матери столько не пишут. Жив, здоров — и точка. Тем более сестре. А любимой…
— Но мне-то какое до этого дело? — вдруг рассердилась на себя Ядвига.
Не раздеваясь, снова забралась в кровать…
РОДИНУ ЗАЩИЩАЮТ ВЕЗДЕ
Надюшка, любимая!
Прости меня, родная! Очень долго не отвечал тебе. Обстоятельства сложились так, что было совершенно не до писем. Теперь попытаюсь рассказать подробно обо воем, чтобы ты увидела: я на самом деле не виноват.
Помнишь, в последнем письме говорил, что из госпиталя вырвусь не раньше середины июня? Не выдержал. Лежать сейчас? Долечимся потом… Где умоляя, где даже льстя, выклянчил срок выписки намного раньше. В отделе кадров меня хотели спровадить в авиационную школу летчиком-инструктором, но я настоял на своем: поехал в Москву. Ведь из Москвы можно скорее выпроситься на фронт. Да, но знаешь, что мне там сказали? В городке В. — это, кстати, на Волге, формируется новый бомбардировочный полк. Вот и меня туда…
Хорошая моя, ты меня знаешь, поэтому представляешь, в каком настроении я находился? К счастью, в конце концов меня отправили в действующие войска. Я снова получил самолет, снова стал летать. Но всему бывает конец, пришел он и моему счастью…
Несколько дней назад наше звено получило задание вылететь на железнодорожную станцию, где фашисты скопили горючее и боеприпасы. Едва отбомбились, на нас — «мессершмитты». Непейвода — такая смешная фамилия была у нашего стрелка-радиста — настороженно выжидал удобного случая. И дождался. Один стервятник, клюнув носом, штопором пошел вниз. Мне бы радоваться, а я, чтобы не реветь, кусал руки. Погиб штурман, затем и Непейвода…
Вот, я снова с тобой, Надюшка. Ты, верно, удивляешься: раньше посылал письма на одной страничке, а сейчас!.. Но очень уж многое надо рассказать. Я даже, видишь, писать стал мельче — экономлю бумагу. Потому что в деревушке, где нахожусь сейчас, едва ли найдешь хотя бы листок — такая она убогая. Где-то в районе этих избушек на курьих ножках и выбросился я с парашютом. Очутился в лесу, таком же густом, дремучем, как у нас в Жигулях. Помнишь, всем классом ходили мы туда на экскурсию, целый день искали еще не известные людям пещеры Степана Разина? Помнишь?
Рана в ноге казалась не тяжелой, а идти, черт знает почему, было адски трудно. Сначала я потерял счет времени, а затем и сознание.
Не знаю, любимая, пришел ли бы я в себя самостоятельно. Очнулся потому, что кто-то приподнял мне голову с земли. Едва увидел незнакомца, как его лицо стало двоиться, расплываться… И что говорил этот добрый человек — кстати, говорил не по-русски, а я в ту пору, наверное, не смог бы разобраться и в родном языке, — решительно не знаю. Но одно я понял, что рядом со мной — партизан, что он поляк.
А потом… Незнакомец взвалил меня на плечи и понес. Представляешь? С такой ношей и по ровному-то месту далеко не уйдешь. А тут надо было пробиваться через кусты, деревья. Каждый раз, приходя в себя — а я поминутно терял сознание, — слышал его натужное дыхание. Затем — не знаю, как это случилось, — меня несли уже двое. Окончательно я пришел в себя в лагере своего спасителя. Он действительно оказался партизаном, и не простым, а командиром отряда.
Ой, Надюша, сам вижу, письмо пишу скучное, но тебя очень люблю, очень! Мне тошно без тебя. И днем и ночью мечтаю о тебе. Разговариваю вслух с тобою. Иногда царапаю стихи. И самое удивительное — все они обращены в будущее, к тому времени, когда встретимся с тобой. И мысли не допускаю, что такое может не случиться…
Выходит что-то альбомное. Как бы хотел, родная, рассказать о своих чувствах в сто раз сильнее, лучше! К несчастью, не получается…