Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 29)

Сжимая длинную деревянную рукоятку гранаты, побежала на выстрелы. Ветки жестко хлестали по лицу, на сучьях оставались лоскутки платья, а она лишь подгоняла себя: скорей, скорей! И вдруг остановилась. Прямо на нее шел гитлеровец — ворот его мундира расстегнут, рукава закатаны до локтей. Ядвига медленно попятилась и едва не столкнулась с Бартосевичем. Он тоже шел прямо на нее. А через мгновение поняла: ни одному из них до нее нет никакого дела. Еще раньше, чем выскочила она между ними, Бартосевич с гитлеровцем на этой небольшой полянке сходились в смертельном поединке.

Гитлеровец был вооружен автоматом, у Бартосевича — карабин. Держал он его наперевес. Так ходят в штыковую атаку — это Ядя видела не раз в кино. И вообще, все то, что разыгрывалось сейчас перед нею, казалось, происходит не в жизни, а на экране. Вот в руках гитлеровца забился автомат. Бартосевич не остановился. Гитлеровец нажал на спусковой крючок снова. Бартосевич вздрогнул, покачнулся и… продолжал идти. Гитлеровец попятился, ударился спиной о ствол сосны. Вскрикнул, метнулся к опушке, наскочил на колючий куст шиповника, запутался в нем, упал. И тут, близоруко щурясь, Бартосевич выстрелил.

«Все?» — облизнула пересохшие губы Ядвига. Да, поединок закончился, а бой продолжался. Снова грохнула граната, снова одновременно застрекотали автоматы. Но где? Спереди или сзади, слева или справа? У Яди начала кружиться голова. Она неуверенно подалась в одну сторону, в другую, потом судорожно прижалась к толстенной березе.

«Тук!» — ударил пистолет.

В нескольких шагах от себя, в сплетении веток, девушка заметила мужскую спину. Присмотрелась. Незнакомец не походил ни на одного из партизан. Значит, враг. И тут Ядя вспомнила о гранате. Подняла ее над головой. В это время человек, стоявший к ней спиной, опять выстрелил.

— Ы-их!.. — хрипло выдохнул долговязый гитлеровец.

Неестественно перегнувшись, упал, дернулся судорожно раз, второй и затих. Уложил его тот, кого Ядя приняла за врага. Значит, свой, свой! Но кто именно, не рассмотрела — незнакомец скрылся в кустарнике. Судя по ожесточенной стрельбе, там решалась судьба боя.

Так оно на самом деле и было.

Вначале, когда отряд устремился по пятам карателей, Славинского охватил азарт охотника, преследующего хищного зверя.

— Вперед, партизаны! Вперед!

Но вскоре к нему подбежал Навроцкий:

— Пан капрал, надо ли?

Что еще за фокус? Что за терт! Сам же первый поднялся в атаку, а теперь: надо ли? От гнева у Славинского потемнело в глазах, но быстро понял: Навроцкий прав. Необходимо немедленно прекратить преследование. Быть может, немцы умышленно так шустро улепетывают. Хотят выманить партизан из лесу…

— Так что же, — Славинский ожесточенно потер висок, — пусть уходят подобру-поздорову?

Навроцкий возразил: наоборот, гитлеровцев надо приостановить, задержать, взять в клещи. И если пан капрал разрешит, он, Навроцкий, берет это на себя. Разумеется, не один, нужна подмога. Три-четыре человека. Выйдут немцам в тыл, отрежут дорогу к опушке. Сумеют? Конечно, будет нелегко, но постараются. Тут, поблизости, есть овраг. Выскочить по нему за спиной противника куда легче, чем пробиваться между деревьями…

Навроцкий скрылся. Славинский передал по цепи: залечь. Прячась за стволом раздвоенного клена, настороженно притих и сам. «Тик, тик, тик?» — спрашивали наручные часы. «Так, так, так!» — оглушительно отвечало сердце.

«А так ли?» — вдруг усомнился капрал. Чем больше проходило времени, тем тревожнее становилось у него на душе. Что могла сделать горстка партизан, ушедших с Навроцким, против роты неприятеля? Славинский не выдержал, поднял отряд. В стороне оврага, словно только и ожидали этого, заговорили карабины и винтовки, рванули гранаты. И тут же — треск автоматов, треск настолько густой, что партизаны еле-еле уловили могучий бас Славинского:

— Впере-е-ед!..

Немцы заняли оборону в редком ельнике, не жалея патронов, остервенело вели огонь. Им и в голову не приходило, что в овраге всего-то полдюжины партизан. Известно же: у страха глаза велики. Но могли ли захватчики чувствовать себя иначе: безбоязненно, уверенно? Ведь здесь все было для них чужое. А в чужой стране, гласит пословица, каждый куст стреляет.

Оказавшись между двух огней, гитлеровцы ошалело заметались. Однако суматошились недолго — на какое-то время притихли, притаились, затем дружно бросились на правый фланг, к оврагу. Прорваться не удалось. Тогда насели на левый. И здесь наткнулись на разящие почти в упор выстрелы.

Ряды карателей заметно редели. Но тем ожесточеннее бились оставшиеся в живых. У них имелась единственная надежда на спасение — разомкнуть кольцо, выбраться на дорогу, к машинам. Потому-то, не считаясь с потерями, наседали на отряд. Появились раненые, убитые.

Обстановка стала критической. Партизаны начали отходить к окаймленной березами полянке, где на глазах Ядвиги разыгрался короткий поединок между незнакомцем и гитлеровцем. И именно на этой полянке, стискивая обеими руками неразлучную гранату, девушка приготовилась к встрече с врагом. «Вот, — приостановила дыхание Ядя, — вот сейчас…» Однако стрельба постепенно сместилась в сторону, потом начала удаляться к шоссе. Вдруг всего в нескольких метрах затрещали кусты, и на поляну выскочил Корелюк. Левый глаз у него распух и беспрестанно подмаргивал. Пышный чуб от засохшей крови стал похож на диковинную сосульку…

Пораженная видом Корелюка, девушка медленно попятилась. Партизан схватил ее за руку, потащил.

— Куда вы меня, куда?

— Там же раненые!..

Вскоре девушка увидела картину, заставившую ее вскрикнуть. Трупы, трупы. Сначала сгоряча всех погибших Ядвига приняла за своих. Когда же присмотрелась, поняла: ошиблась. Ни один человек не носил в отряде форму гитлеровских солдат, а здесь убитые — в мундирах грязно-зеленого цвета. Иногда, правда, встречались и партизаны. Вот лежит робкий и застенчивый Вербовский. В ногах у него — с простреленным горлом балагур Курек. Чуть подальше пожилой мужчина, имени которого Ядя не успела и узнать.

А другие? Домбровский, Славинский, Витя… Неужели и они? Нет-нет, не может быть! Девушка резко дернула Корелюка за рукав, чтобы привлечь к себе внимание, узнать: что с остальными партизанами? Но тот досадливо отмахнулся, встал на колени возле Вербовского. Только помочь ему ничем уже было нельзя. Тогда Корелюк снова вскочил, побежал, увлекая за собой девушку:

— Скорее, Ядя, скорее!

Остановился возле колючего куста шиповника. Здесь рядом с гитлеровцем, легонько покачиваясь из стороны в сторону, сидел Бартосевич. Он судорожно сжимал левое плечо, пытаясь остановить кровь. Она просачивалась между растопыренными пальцами.

Девушка сделала к Бартосевичу шаг, второй и покачнулась…

СКОЛЬКО В МИРЕ СЛЕЗ?

Очнулась Ядвига в незнакомой комнате. Мягкая перина, под головой — пуховая подушка. От слегка влажной простыни веяло свежестью. В комнате полумрак. Одно окно было плотно занавешено. У второго оставлена незатемненная полоса шириной с ладонь. Возле него за столом с грубо отесанными квадратными ножками сидел мужчина. Что он делал, Ядя не видела, но по шелесту бумаги и поскрипыванию пера догадалась: пишет.

Любопытство, вызванное незнакомой обстановкой, постепенно прошло. Девушка вспомнила схватку с гитлеровцами, свой обморок и сообразила: ее, бесчувственную, принесли в эту комнату, конечно, свои люди. Быть может, тот же Корелюк. Но кто этот человек, который, в течение получаса ни разу не разогнувшись, пишет, пишет?

Хотелось пить, а Ядя боялась нарушить тишину. Все-таки не выдержала. С трудом разомкнув пересохшие губы, попросила воды. Незнакомец, заметно прихрамывая, подошел к кровати, поправил подушку. И только после этого, смешно выговаривая польские слова и путая их с русскими, произнес:

— Проснулись? Вот и добже. Зараз.

Вышел в соседнюю комнату, оттуда послышался звон посуды. Потом скрипнула дверь, и вместе с незнакомцем Ядя увидела Стасика. В одной руке он нес кружку парившего кипятка, в другой — банку консервов и ломоть хлеба. Поставил все это на придвинутую к кровати табуретку:

— Проше, панна. Як здрове, як чуце?

Чувствовалось: Стасик гордится тем, что вот именно он, а не кто-либо иной прислуживает единственной в отряде девушке. В то же время в его голосе невольно проскальзывали покровительственные нотки. Пусть они с Ядей и ровесники, все-таки он, Стасик, мужчина. А это в его понятии означало: с девушкой следует разговаривать, как с ребенком, быть особенно предупредительным и ласковым. Обычно такое обращение сердило Ядвигу, а сейчас нет. Ответила Станиславу: на здоровье не жалуется, самочувствие хорошее. И попыталась улыбнуться.

Незнакомец сделал вид, что поверил ей:

— Вот и славно. Теперь подкрепитесь получше. А то уже сто лет, как вы ничего не ели.

Мужчины вышли. Оставшись одна, девушка разволновалась. Она была уверена, что где-то видела незнакомца. Только вот где, когда? Ой, да ведь точно такая спина — широкая, чуть-чуть сутулая — была у того человека, которого там, в лесу, она едва не подорвала гранатой и который на ее глазах застрелил из пистолета долговязого карателя. И прихрамывал тот так же. Уж не русский ли это офицер? Ну конечно, он, он! По одному акценту можно было догадаться сразу же — он! И Ядя несколько раз повторила вслух: