Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 28)

— Что вы застряли? Слезайте живо! Весь отряд вас ждет! Двоих!

Девушка вздрогнула, тревожно посмотрела на Стефана. Он не спешил: видимо, резкие движения болезненно отдавались в теле. А Дитмара рядом уже не было. Ехидно улыбаясь, он шел к пышноголовому клену, возле которого молча выстраивались партизаны. Вдруг от них отделился Стасик, подбежав к тарантасу, протянул руки. Девушка недружелюбно ответила:

— Я сама.

Но, спрыгнув на землю, увидела расстроенное лицо парня, тут же постаралась сгладить невольную резкость:

— Ты и так устал, Стась. Ведь километров двадцать отмахали, да?

— Побольше, — повеселел молодой партизан. — Только что же из того?

Тем временем капрал Славинский, обращаясь к партизанам, говорил:

— Повторяю, пановье, будьте осторожнее, чтоб ти-хо!.. От Буга мы отдалились не так уж далеко, а что там, вам всем известно. К тому же нас видели в эту ночь не только звезды… Разойдись!

Партизаны рассыпались по поляне. Голосисто запела единственная в отряде пила — ею завладели Корелюк с Навроцким, — покатился дробный стук топоров, с хрястом падали молодые деревца — старые не трогали, они были ни к чему.

К Славинскому подошел Виктор. Выгоревшую рубашку в синюю полоску туго перетягивал в талии широкий кожаный ремень, за который, рукоятками вниз, было засунуто четыре гранаты. Из-под засаленной, явно великоватой пилотки выбивался светлый чуб. В руках — остро отточенный топор. По его отполированному лезвию пробегали змейки-молнии — над лесом поднималось солнце.

— Чего ты, Витя?

— Неладно получается, — степенно ответил паренек, показывая взглядом на топор. — Ударишь по какой-нибудь осинке — вокруг гул идет. Вы же сами слышите.

— Да-а… Шум есть, ты прав. Но тут уж, коханы, ничего не поделаешь. — Наклонив голову, Славинский пытливо заглянул в не по-мальчишески суровое лицо Виктора, неожиданно притянул его к себе: — Говорю, прав ты. Но ведь не только для этого пришел, а? У тебя на уме еще что-то есть, а? По глазам вижу. А ну выкладывай!

— От вас разве что скроешь! — засмеялся Виктор, безуспешно пытаясь высвободиться из рук Славинского.

Снова став серьезным, признался: ему очень и очень хочется увидеться с советским офицером. Почему его не видно? Где он сейчас?

— С паном хорунжим, Витя. Должны бы уже быть, да что-то задержались. Как приедут, сразу же дам тебе знать. Хорошо? Ну и славно. Иди пока, работай. Стой, стой, сразу и бежать! С кем рубишь лес? С Навроцким и Корелюком? Отлично! Постарайтесь, чтобы жердочка к жердочке. Тогда и шалаш аккуратнее будет, надежнее. Понял? Теперь иди.

Он, капрал Славинский, всегда был такой: за что бы ни брался — все любил делать не торопясь, но зато прочно, капитально. Вот и сейчас, переходя с места на место, придирчиво следил за тем, чтобы шалаши строили так, словно держаться им вечность. А ведь здесь, по всей вероятности, жить придется недолго. Эту мысль и высказал вслух Дитмар, которому, как он считал про себя, досталась самая неблагодарная работа — расчищать площадку.

— А это уж не нам с тобой знать, сколько времени тут продержимся, — сердито ответил Славинский. — На то командир есть. И вообще забудь свои цивильные привычки. Запомни: приказ не обсуждают, а выполняют.

— Дошло, пан капрал.

— То-то.

«Ничего… Пройдет неделя-вторая, и многое другое поймет. Еще каким партизаном станет, — старался заглушить в себе раздражение Славинский, наблюдая, как Дитмар срезает перевитый корнями кустарника дерн, на минутку останавливается, вытирает со лба пот и снова продолжает махать лопатой. — А вот как с Ядвигой? Ишь, будто ясновельможная пани, ногти чистит. Все люди трудятся, а она с ногтями. Н-да… Глаза у нее красные. Тяжело ей, плачет втихомолку. Спрашивал: почему плачешь? Не отвечает. Гордая… А с командиром небось не молчит. Тары-бары. Кстати, пора бы ему быть, а его все нет…»

Домбровский задержался в пути из-за Долгова.

Подъезжали они к тому месту, где партизаны приступили к разбивке нового лагеря, на рассвете. Звезды поблекли, чуткая темнота над настороженным лесом как бы раздвинулась, отступила дальше, и на фоне посветлевшего неба все четче вырисовывались ажурные кроны деревьев.

— Доедем вон до той каплицы, — протянул Домбровский руку вперед, где на обочине дороги возвышалась каменная часовня, увенчанная массивным крестом, — свернем направо, и считайте — мы дома.

Долгов вздохнул:

— Вы все-таки зачислили меня в свою семью? Но ведь я не дал еще согласия. Нет… — Повернулся лицом к востоку: — Он у меня там, мой дом, там!

— Какой же вы… упорный! — то ли с одобрением, то ли с осуждением, понять было трудно, проговорил Домбровский. — Ладно, попробуем решить окончательно: да или нет? И пожалуй, лучше, если сойдем с лошадей, посидим на траве. Вы не против? Вспаняле![4]

СЛАВИНСКИЙ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Оборудование лагеря шло полным ходом, когда, с треском раздвигая кусты, к капралу подлетел Станислав, выставленный дозорным. Выдохнул:

— Герман!..

— Где?

Партизан кивнул в сторону, откуда он только что прибежал. И это больше всего озадачило Славинского. Нет, он не рассчитывал на спокойную жизнь. Приблизительно знал, какая масса гитлеровских войск находится в Польше, и внутренне постоянно был готов к встрече с ними. Но что фашисты появятся оттуда, куда показал Стасик, — никак не ожидал. Там, по его расчетам, противника не должно было быть — на многие километры простирается лесной массив.

На душе у капрала стало неуютно, тоскливо. Такое чувство ему было хорошо знакомо. Потом, когда начнется бой, оно пройдет — знал по опыту, слава богу, не раз и не два доводилось сходиться в смертельной схватке со швабами. И все-таки сейчас ему было гораздо труднее, чем раньше. Тогда он отвечал лишь за себя, сейчас — за весь отряд. Хорунжего-то до сих пор нет…

— Сколько? — Одним неуловимым движением сорвал с плеча автомат Славинский.

Необыкновенно возбужденный — на пухлых щеках выступили багровые пятна, — Стасик ответил: две машины.

«Что же делать? Что предпринять? Как выпутаться из опасного положения? Как сохранить отряд?» — лихорадочно прикидывал Славинский. Силы были слишком неравны, потому никак и не мог он принять определенного решения. А минуты бежали. И вот уже в лесу послышалась громко повторяемая команда: «Шнель, шнель».

Славинский понял, что отступать поздно.

— Приготовиться к бою!

Миг — и поляна опустела. Прячась за стволами деревьев, партизаны залегли в густой траве. У кряжистого вяза, сжимая в каждой руке по гранате, притаился Виктор. Шагах в четырех от него, за пышным кустом шиповника, — Корелюк. Еще дальше, положив отцовскую двустволку на полусгнивший пень, замер Стасик. Он до боли прижал ружье к плечу, готовый сразу выстрелить, как только покажутся на полянке немцы. Славинский погрозил ему кулаком, тут же отдал необходимое распоряжение, и по цепи партизан, от одного к другому, покатилось:

— Без команды не стрелять…

Приняв приказ от соседа справа, Ядя передала его Дитмару, который и на сей раз оказался возле нее:

— Без команды не стрелять…

Теперь «шнель» раздавалось совсем рядом. И уже отчетливо слышался треск сухих сучьев под ногами.

Ядя снова взглянула на соседа справа. Видела его всего раза два, да и то мельком, — он был новичок. Знала лишь, что зовут Навроцким. И все. Тем не менее успела почувствовать к нему явную симпатию, ибо было в его энергичном, резко очерченном лице что-то притягательное, сразу же располагающее к себе. Он неторопливо, по-хозяйски выбрал место, прижал к земле снятую с головы фуражку, бережно положил на нее горсть запасных патронов.

Спокойствие Навроцкого передалось девушке. Она уже не испытывала такого страха, как в первый момент. Тогда ей хотелось бежать без оглядки, забиться в самую глушь. И если бы Ядя так и сделала, на это, пожалуй, никто не обратил бы внимания. У нее не было оружия. Вместо него — узелок с бинтами, большим флаконом йода…

На поляну выглянул гитлеровец. В одной руке он держал пистолет, в другой — гранату. Боязливо осмотрелся, ничего не заметив, осмелел. Путая польскую речь с немецкой, прокричал:

— Гей, партизант, сдавайсь! А то — капут!

Не дождавшись ответа, снова скрылся в кустах. А через минуту вывел на поляну целое отделение. Прижимая автоматы к животам, фашисты яростно строчили перед собой.

— Пять… семь… десять… — считал Славинский все выдвигающихся из-за лесного укрытия вражеских солдат. — Давайте, гады, прите. Ближе, ближе…

Вдруг на левом фланге громыхнули беспорядочные выстрелы. Кто-то из партизан, нарушив приказ, открыл огонь. Славинский с проклятием ударил из автомата. Громоподобно ахнул дробовик Стасика. Защелкал карабин Навроцкого, ему в лад поддакивала винтовка Корелюка.

На поляне осталось с полдесятка трупов. Остальные гитлеровцы, отскочив назад, успели скрыться за деревьями.

Стремительно, словно подброшенный мощной пружиной, вскочил на ноги Навроцкий:

— За мной! За мно-о-ой!..

Партизаны рванулись вперед. Не тронулась одна Ядвига.

— Отсюда — ни шагу! — успел прокричать ей на бегу Славинский.

Каждый выстрел мучительным эхом отдавался в груди девушки. Она зажала уши, зажмурила глаза, но так ей стало еще хуже. И тогда Ядя не выдержала, бросилась к одному из убитых фашистов. У него, вероятно, был автомат. А может быть, и пистолет. Но она прежде всего увидела гранату. И уже не могла оторвать от нее взгляда.