Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 26)
Начиналось утро. Славинский встретил его, как всегда, с двояким чувством. Ему и приятно было сознавать, что партизаны держатся вблизи противника — выходит, не из трусливых, — и в то же время такая близость — что значат двадцать — тридцать километров! — тревожила. Зачем, размышлял, напрасно рисковать? Вот когда в отряде будет больше народу, когда он окрепнет, тогда другое дело…
Однажды Славинский поделился своими думами с хорунжим. Тот ответил:
— Напрасно беспокоишься, капрал. Отряд наш пока слишком мал, верно. Но побыть в соседстве с врагом полезно. Получше узнаем его повадки…
Отодвигаться после этого разговора в глубь Польши, подальше от линии фронта, Домбровский и не подумал. Наоборот, решил крепче обосноваться. Провел с партизанами занятия — как лучше бить фашистов, приказал соорудить еще один — просторный, с широкими лежаками — шалаш, который сам же гордо назвал санчастью. Ответственной за шалаш и вообще за всю санитарную службу отряда назначил Ядю. Хорошая девушка, только хрупкая уж очень да вдобавок всегда печальна…
Внезапно выскочивший из кустов повар Бартосевич прервал мысли капрала. Стал уверять, что герман целится прямо в бачки, потому что один снаряд чуть-чуть не угодил в них. А попади он?
— Горячее стала б каша, — усмехнулся Славинский. — С места не трогаться, завтрак должен быть вовремя. Понял?
— Так ест!
— То-то. Ишь разволновался: герман целит в бачки. Какой же из тебя партизан, если не знаешь, что два снаряда в одну и ту же точку угодить не могут! А? И потом, швабам и невдомек, что мы тут. Чего же из-за шального снаряда паниковать? Иди!
— Слухам!
Шаги Бартосевича давно затихли, а Славинский все стоял и смотрел ему вслед.
В отряд они пришли в один и тот же день. С ним, Славинский, все решилось быстро и просто. В свои 39 лет он выглядел почти таким же молодым, как и двадцать лет назад, когда считался первым силачом краковского предместья. А вот с Бартосевичем дело обстояло гораздо сложнее: после побоев в гестапо никудышным стало у него зрение.
— Ну что вы будете делать в отряде? Подумайте-ка хорошенько сами, — отвечал Домбровский на настойчивые просьбы Бартосевича. — Ведь для партизана зрение и слух — самое главное. Он должен видеть даже ночью. А вы и днем-то…
— Пане хорунжий, — с жаром убеждал Бартосевич, — поверьте мне, уж я разберусь, где швабы, когда встречусь с ними лицом к лицу. Прошу вас, поверьте. Они покалечили мне глаза, но руки-то остались целы!
— Нет, не могу я взять вас в отряд, — решительно возразил Домбровский. — Ведь в первой же схватке, пока вы рассмотрите хоть одного гитлеровца, он всадит в вас дюжину пуль. Не могу.
— Тогда что же мне делать? Зачем жить? Тогда уж лучше сразу, сейчас… — поник головой Бартосевич.
Славинский отвернулся. Корелюк нервно кусал губы. Подавленно молчали остальные партизаны.
— А, дьявол! — не выдержал хорунжий. — Ладно, оставайтесь, будете поваром. Вы хоть когда-нибудь готовили?
— Нет… Но я мигом научусь, я любое блюдо, какое только…
— Любое блюдо… Суп да каша — еда наша! — засмеялся Домбровский.
Славинский еще раз посмотрел в ту сторону, где скрылся Бартосевич, зашагал дальше. Но возле санчасти снова остановился. Зайти или не надо? При встрече с большеокой Ядвигой капрал всегда чуточку смущается. Конечно, не потому, что она такая пригожая… Нет, у него есть дочка, пожалуй, ровесница Яде. Просто он не знает, как держать себя с нею. Куда проще с мужчинами: при надобности можно голос повысить, крепкое словцо сказать. А с этой?.. Казалось, дыхни на нее — закачается, как былинка. Худенькая, бледная-бледная. Лишь зрачки налиты жгучей чернью.
Увидав Славинского, Ядвига быстро поднялась с чурбака, отдала честь.
— Никто ни на что не жалуется? — приложив руку к конфедератке, спросил Славинский, хотя отлично знал: девушка сразу бы доложила ему, если б в отряде кто-то заболел. Таков был заведен порядок.
— Нет, пане капрале.
— Ого, у вас какая… лесная аптека, — окинул он любопытным взглядом шалаш. Его стены были сплошь увешаны пучками засушенных трав, кореньев, листьев. — Собрать такое богатство — сколько силы да и времени надо!
— Так я же не все сама. Помогают.
— А-а-а… И кто?
— Да многие, пане капрале. Вот перед вами пан хорунжий заходил…
— Тоже какую-нибудь травку принес?
— Не-ет, — чуточку смутилась Ядвига. — Так, разговаривали… Про русского офицера. И про немцев. Немцев, говорит, русские потеснили снова. Небось, говорит, не орут уже «нах Остен».
— Оторались!
Славянский шагнул к выходу, но Ядя остановила его:
— И Россиянин с нами, пане капрале?
Старшина смерил девушку суровым, сразу отяжелевшим взглядом. Ему не понравился ни сам вопрос, ни то, что Ядвига, как показалось, слишком уж быстро и просто приняла присутствие нового человека — советского! — в отряде. Еще ни разу не видела его в глаза, а уже, пожалуйста, и имя дала: Россиянин. Гм, Россиянин… Вообще-то, неплохо.
— С нами, — бросил он коротко и вышел.
ВИДЕЛИ НЕ ТОЛЬКО ЗВЕЗДЫ
О том, что советские войска, прорвав оборонительные укрепления юго-западнее Ковеля, прижали фашистов вплотную к Бугу, Славинский знал. И сообщил ему эту радостную весть, как и Ядвиге, только раньше, Домбровский.
— Скоро, скоро, капрал, придет праздник и на нашу польскую землю! Теперь, как ты и предлагал, нам следует перебраться глубже в тыл. Однако денек-другой повременим. Надо подлечить Россиянина.
— Да! Но так можем оказаться в лапах у германа! Ведь вот-вот хлынет на эту сторону реки. А уж тогда… — Славинский безнадежно махнул рукой.
Не столько слова, сколько этот выразительный жест возмутил командира отряда.
— Что же ты предлагаешь? Бросить Россиянина? А заодно и Кшиковяка? Хотя этот парень, видать, крепкий. Но как, говорю, с Россиянином? Бросить?
— Б-боже упаси, — испугался Славинский, — повезем в тарантасе. А будет очень трясти, смастерим носилки.
Потемневшие было глаза Домбровского снова прояснились.
— То же самое думаю и я, только сначала пусть знающий человек осмотрит раны и как следует перевяжет. Впрочем, перевязать смогла бы и Ядя, но у нее ни капельки йода. А травы…
Заметив пробегавшего мимо молоденького партизана, хорунжий остановил его, велел позвать Дитмара. Тот не заставил себя ждать:
— Слухам!
— У нас, Дитмар, больной. А ты ни разу не поинтересовался им.
— Да я же, пане хорунжий, — ошеломленный внезапным обвинением, растерялся партизан, — я доктор, а… то есть наоборот, я музыкант, а не доктор.
— Знаю. Но у тебя в Милостней, говорил, есть знакомый фельдшер, притом надежный.
— Да, пане хорунжий. Но ему за семьдесят, и он из дому почти не выходит.
— А ты его и не беспокой. Пусть только даст йод, бинты и, вообще, что нужно для лечения ран.
Домбровский взглянул на карманные часы:
— Сколько времени нужно, чтобы сходить туда и обратно?
— День, пане хорунжий.
— А побыстрее? К утру вернешься?
— Это за столько километров? — Дитмар с сомнением посмотрел на свои худые ноги. — Постараюсь, пане хорунжий.
Дитмару повезло. У престарелого фельдшера был сын, Стасик, семнадцатилетний белокурый парень, необыкновенно подвижный, энергичный. Он так усердно помогал отцу, что в считанные минуты была собрана целая аптечка.
Посматривая по сторонам, Дитмар заспешил в отряд. Но не успел пройти и с километр — верхом на пегой лошади его догнал Стасик.
— Возьмите меня, пан, с собой. — Похлопал по шее лошади, та наклонила голову, запряла ушами. — Вот и Звездочка просит. Возьмите.
— Ну и ну, прямо циркач! — сначала восхитился, а затем призадумался Дитмар. Что скажет на это командир? Вдруг отругает? Но может ведь и похвалить? Решительно взобрался на широкую спину Звездочки.
Опасения Дитмара оказались напрасными. Хорунжий очень обрадовался его быстрому возвращению, назвал настоящим молодцом, а Славинскому сказал:
— Сегодня, капрал, день сплошных удач. И лошадь вот так пригодится, а главное — прибавился еще один боец. Можно подумать, счастье принес нам Россиянин. — Улыбнулся, положил руку на плечо собеседника: — Познакомишься с ним, увидишь: удивительный он человек. Чуть ли не зубами вгрызался в землю, но полз, пробирался к своим. Представляешь? Вот я и подумал, — не дожидаясь ответа, продолжал Домбровский, — какая будет обида, если после стольких мук он попадет в лапы гестаповцев! Двинемся на новое место. На Нероне поедет Россиянин. Говорит, верхом ему будет лучше. А в тарантас запряжем ту, что прислал фельдшер. Так?
— Хорошо, пане хорунжий.
— Теперь самое главное. Мы с Россиянином тронемся в путь позднее. Ты поведешь отряд, как только стемнеет. Помни: увидит или услышит вас хотя бы один герман…
— Не беспокойтесь, пане хорунжий. Нас будут видеть только звезды…
Еще не подкрались сумерки, а Славинский сборы уже закончил. Выжидая время, тщательно проверил нехитрую экипировку партизан — чтобы не звякнула даже ложка, — лично сам уложил в тарантас пулемет. Взглянул на небо, где наконец-то замерцали долгожданные звезды, распорядился: