Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 25)
Силуэт оставался неподвижным, безмолвным.
«Какой-нибудь пень…»
Он уже хотел вложить пистолет в кобуру, как вдруг «пень» покачнулся, отодвинулся. Долгов выстрелил раз, второй, третий… Однако ни одна пуля, видно, не попала в цель. Сухие листья под ногами убегающего шелестели все дальше, тише. Вскоре заглохли совсем.
Не выпуская из рук пистолета, Долгов судорожно прижался спиной к стволу клена. Слух, зрение, нервы — все взвинчено, напряжено. Качнулась ветка на соседнем ясене — тотчас вцепился в нее взглядом. Шурша листвой, пробежал еж — тревожным стуком отозвалось сердце. Лишь с рассветом, когда стал различим каждый куст в отдельности, несколько успокоился: теперь незаметно к нему не подобраться.
Долгов прикинул расстояние до орешника, в котором обнаружил неизвестного. Всего полтора-два десятка метров.
— Странно… Не пристрелил меня… Был без оружия? Непонятно…
«Непонятно, — передразнил себя Долгов. — А если это был не враг? Может, наоборот, человек хотел мне добра, а я открыл дурацкую пальбу… Хотел добра? Тогда почему он не откликнулся?»
Сомнения — враг или друг? — развеялись сразу, едва Долгов обнаружил в орешнике шелковый лоскут, отодранный от парашюта, возможно, от того самого, что спрятал под кустом можжевельника. Незнакомец, видимо, нашел его, двинулся по следам. И был, значит, у него вполне определенный замысел: взять его, Долгова, только живым, Для этой цели и запасся шелковым лоскутом: связать пленника и гнать, как овцу…
— Как овцу, — болезненно передернул Долгов плечами, — как овцу. Но кому я нужен, кому?
Сколько раз ни задавал себе этот вопрос, ответа не находил. Какой-нибудь нечаянно оказавшийся в одиночке гитлеровец? Полицай из числа поляков? Или партизан, по ошибке принявший его, советского летчика, за немца? Ведь и такое возможно? Вполне!
Все оказалось бы гораздо проще, если бы Долгов хоть чуточку, хоть самую малость сумел рассмотреть своего противника. Но много ли увидишь в дремучем лесу при неверно-зыбком свете луны?
Надо уходить! Если преследовал враг, он может вернуться, и не один — с подмогой. Тогда… Ну не-ет! Есть еще тринадцать патронов. Пять в пистолете и восемь в запасной обойме. Тринадцать! Но и напрасно дразнить судьбу какой смысл? Скорее уходить. Туда. На восток. К своим!
И опять двинулся Долгов в путь. Опять завоевывал метр за метром, сантиметр за сантиметром. С тою лишь разницей, что теперь он то и дело оглядывался, напряженно прислушивался. И пистолет уже хранил не в кобуре, а за пазухой. Чтобы каждое мгновение был под рукой.
РОССИЯНИН
На широкую, окутанную синеватыми сумерками поляну того самого леса, куда выбросился из горящего бомбардировщика советский летчик Василий Долгов, вышел высокий, несколько сутуловатый человек. У него узкое лицо, чуть удлиненный, с крупными ноздрями нос, на высоком чистом лбу зализы, острые темно-карие глаза. Был он в форме польского офицера, но без знаков различия. Негромко скомандовал:
— Становись…
Тотчас ожил казавшийся безмолвным лес: люди потянулись на вечернюю поверку. Одеты они были гораздо пестрее, чем их командир хорунжий Домбровский. На одних вообще ничего военного, в бриджи других заправлены вышитые рубашки, зато головы покрывают конфедератки с орлом.
Домбровский легонько, краешком губ улыбнулся. Хоть не особенно четко, но и без видимой суеты построились его подчиненные. И это хорошо. Отряд-то едва зарождается, ему без году неделя. А пройдет немного времени, они приобретут ту особую осанку, молодцеватость, которые присущи настоящим партизанам.
Приглушив голос, чтобы дальше поляны он не уходил, Домбровский плавно затянул:
Это было стихотворение Марии Конопницкой «Присяга». Оно стало гимном отряда в первые же дни его существования. Каждый вкладывал сейчас в него всю душу:
Слова «Присяги» особенно страстно звучали, быть может, потому, что пели партизаны, как и командир отряда, сдерживая голоса, полушепотом. Было горько, жгучим гневом полнились сердца оттого, что на родной земле, в своем же лесу приходится таиться.
Гимн допет до конца. Люди покинули поляну, стали располагаться на ночь. Молодежь — под открытым небом, подстелив под себя какое-нибудь одеяние, а то и просто на траве. Пожилые предпочитали шалаши. Вскоре каждый устроился так, как ему было удобнее. Не ложился один лишь капрал Славинский — старшина отряда, правая рука хорунжего Домбровского. Остановился возле огромной, увенчанной пышной шапкой липы. Под ней, плотно прижавшись друг к другу, лежали трое. Слышался оживленный говорок.
— О чем вы, пановье?
— Да вот, пане шефе, пан Корелюк рассказывает: появился новый офицер, — торопливо прозвучал тенор Дитмара.
— Ага, новый, — подтвердил Войцеховский, за черные курчавые волосы и смуглый цвет лица прозванный «цыганом».
Новость обрадовала Славинского. Хорунжий с партизанами бывает редко, все ходит по соседним деревням, подыскивает новых людей. А в отряде, пусть он и молод, уже имеется немалое хозяйство. Есть хоть и видавший виды, без замка, но все-таки пулемет, противотанковое ружье. Есть три автомата, четыре карабина, столько же винтовок. Есть два артельных бачка для приготовления пищи. Военное добро, беречь его надо пуще глаза. А люди? И о них приходится заботиться ему, Славинскому. Если же прибыл еще один офицер, будет гораздо легче Старшина присел на корточки:
— Правда, Корелюк?
— Як бога кохам, пане капрале! Хотите, расскажу? Ну вызвал меня уже к вечеру пан хорунжий, говорит: «Идем!» Пошли, а куда — не знаю. Вижу только, что забираемся все глубже в лес. Наконец полянка. А на ней — человек! Сидел он под дубом. Голова склонилась в сторону, лицо бледное, глаза закрыты. Заслышав нас, шевельнулся. Пан хорунжий велел мне остановиться, а сам подошел к незнакомцу, о чем-то заговорил, но тихо-тихо, я не расслышал ни слова. Потом подозвал меня, сказал, что это наш друг, офицер, только ранен, сам идти не может. Был он в комбинезоне, в каких летают летчики. Когда сняли комбинезон, я увидел: офицер-то — россиянин.
— Вот как! — вскочил на ноги юркий Войцеховский.
— Не путаешь? — удивился и Дитмар.
— Честное слово, — произнес Корелюк, наслаждаясь произведенным на товарищей впечатлением, — в форме советского офицера. На погонах — по три маленьких звездочки…
— Значит, старший лейтенант, а по-нашему — поручник, — уточнил Славинский. — Как он выглядит-то?
— Лицо и не разберешь — распухло. А глаза синие, это я хорошо рассмотрел. Ростом такой же, как и вы, пане капрале, средний. Вот только намного моложе. Наверное, не старше меня.
Славинский с сомнением покачал головой, еле различая в темноте худощавое, еще безусое лицо Корелюка.
— Где он сейчас?
— Россиянин? Все на той полянке. Сначала пан хорунжий хотел его сюда. Для того меня и позвал. Потом побоялся: вдруг раны растревожишь, станет плохо. Решил не беспокоить до утра. Отправил к нему подежурить пана Навроцкого.
— Та-ак… — Славинский легко, пружинисто, что для его тяжелой, громоздкой фигуры было совершенно неожиданно, поднялся на ноги, пожелав Корелюку и его товарищам спокойной ночи, зашагал во тьму. Крутоплечий, широкогрудый, руки держал на весу. Так обычно ходят люди, многие годы проведшие на борцовом ковре.
Когда добрался до своего шалашика, была глубокая ночь. Вошел крадучись, бесшумно, чтобы не разбудить новичка партизана, пришедшего в отряд несколько часов назад. Назвался он Стефаном Кшиковяком. Никаких документов при нем не было: по словам Стефана, их забрали гитлеровцы, когда вели парня на расстрел.
На Стефана нельзя было смотреть без содрогания. Тело в синяках, кровоподтеках, ссадинах. Левое ухо надорвано, два верхних зуба сломаны.
— Упражнялись как хотели, — нервно двигая желваками, рассказывал он Славинскому. — Кулаками, сапогами, прикладами. Потом, видимо, решили: мне и одной пули хватит. Все равно сдохну. А она вон где прошла. — Стефан задрал рубашку на левом боку. Рана была сквозная, но не опасная: пробита лишь мякоть.
— В счастливой сорочке родился, приятель, — сказал Славинский.
— В счастливой, — подтвердил Стефан, — в счастливой. Я им за это счастье!..
Рана, ушибы причиняли ему мучительную боль. Однако не жаловался, крепился. Но вот уснул — и начал храпеть, метаться, словно вел с кем-то непосильную борьбу.
«Ничего, приятель, ничего, — мысленно приободрил его сейчас Славинский, — потерпи, потом за все расплатишься сполна…»
Пригнувшись, выбрался из шалаша. Постоял, раздумывая: чем заняться? Лучше всего, конечно, прилечь бы, ведь за день набегался — ноги гудят. Но кого-кого, а себя-то знал отлично: все равно не уснет. Слишком взбудоражил его рассказ Корелюка о советском офицере. Да и разговор с истерзанным Стефаном не выходил из головы. Значит, надо не спеша походить, это всегда успокаивает. И Славинский медленно зашагал по лагерю. Вокруг было тихо, спокойно, ничто не напоминало о войне. На темном куполе неба теплились звезды. Капли росы, зажженные плывущей над лесом луной, доверчиво раскачивались на тоненьких стебельках травы. В кронах деревьев безмятежно шепталась листва…
Но именно в эту минуту там, за Бугом, ударил одинокий орудийный выстрел, за ним глухо рванула мина.