Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 1)
Звезды не гаснут
ЗВЕЗДЫ НЕ ГАСНУТ
Глава первая
ВОЙНА
Сколько же было времени? Пожалуй, около полуночи, но Пете казалось: с тех пор как он лег в кровать, прошла целая вечность.
Перед сумерками тете Даше, что жила в комнате за стенкой, принесли письмо. Не треугольное, какие она получала от дяди Феди с фронта, а в конверте, к тому же адрес на нем был выведен чужим почерком. Заранее холодея от жуткой догадки и одновременно стараясь внушить себе, что, может быть, ничего страшного не произошло, что все, бог даст, образуется, она непослушными руками вскрыла конверт, из которого выпал отпечатанный на машинке серый листок. Облизнув враз пересохшие губы и близоруко щурясь, поднесла листок к мертвенно-бледному лицу…
Петя был один. Мать дежурила в госпитале, Антон еще не вернулся с завода, а Генка мыкался на улице. И вот, видимо, именно потому, что был Петя один, столь страшным, нечеловеческим показался ему крик тети Даши. Хриплый, надрывный, с протяжным зазыванием.
Оборвался крик на невыносимо пронзительной ноте, и в густо населенном коммунальном доме установилась жуткая тишина. А потом, разрывая ее, в квартирах загромыхали двери, гулкий топот множества ног заполнил коридор, загроможденный ящиками, ларями, корзинами со всякой всячиной.
Торопливо отодвинув от себя учебники, Петя тоже побежал к соседке.
Она лежала посредине комнаты, на голом полу. Неестественно запрокинутая голова была свернута набок, из нижней, прикушенной губы сочилась тонкая струйка крови. Одной рукой тетя Даша вцепилась себе в горло, да так, что пальцы закостенели, другой судорожно стискивала скомканное письмо. Тут же, около нее, ползала на коленях четырехлетняя Танюшка. Она то теребила на груди матери разорванное платье, то обхватывала ручонками ее голову и, захлебываясь слезами, надрывно твердила:
— Мам-ка! Мам-ка!..
Мать не откликалась.
Бабка Спиридоновна принесла пузырек с нашатырным спиртом. Тетя Даша вдохнула его раз, второй, тихонько застонала, обвела мутным взглядом, никого не узнавая, соседей, безучастно посмотрела на прильнувшую к ней дочурку.
— Ничего, — сказала Спиридоновна, — помаленьку отойдет. Должна отойти. Только, бабоньки, на койку перенести ее надобно.
Тетю Дашу дружно подняли с полу, уложили на кровать, покрытую одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков. Она не сопротивлялась, не кричала, не плакала. И словно не слышала участливых голосов: «Ты крепись, Дарьюшка, крепись, милая…» Будто одеревенела, будто застыла…
Вернулся с работы Антон. Петя сказал ему о горе тети Даши. Антон промолчал. То ли не нашелся, что ответить, а возможно, у него просто не было силы на разговоры. Четыре последних дня он не приходил домой. Работал по восемнадцать часов в сутки. Там же, в цеху, и ночевал.
Обычно, придя с завода, он раздевался до пояса и, блаженно пофыркивая, облепленный пузырчатыми мыльными хлопьями, бултыхался под рукомойником долго-долго. Потом быстро расправлялся с тем, что мать подавала на ужин — чаще всего гороховый суп и картофельные оладьи, — затем возился с Генкой. То «Москву покажет», то «салазки загнет» или же посадит рядом и, аккуратно перевертывая страницы, читает ему полушепотом какую-нибудь книгу. С тех пор как началась война, они прочитали таким образом «Маугли», «Овод», «Как закалялась сталь»…
Сегодня Антон ни раздеваться не стал — лишь сбросил с крутых плеч засаленную фуфайку, — ни Генку, вернувшегося с улицы, не замечал, хотя тот, соскучившись по старшему брату, все время крутился под ногами. Грузно прошел к столу, навалился на него грудью, обхватил голову руками. Силился и никак не мог представить, что дяди Феди больше нет. Он же был такой крепыш, такой силач, бывало, всех пацанов, сколько есть в доме, навешает на себя и степенно расхаживает по коридору, напевая в подрагивающие усы: «Журавлины длинны ноги, не ходите вдоль дороги…» Был такой веселый и жизнерадостный — что бы ни делал, все с шутками, прибаутками, и, даже уезжая на фронт, обнял зареванную тетю Дашу, закружился с нею посреди двора: «Верю, верю, будет Гитлеру капут! Я вернусь с победой, скажешь мне: зер гут!»
И вот тебе «капут», вот тебе «зер гут». Был добрый, славный, сильный дядя Федя, был — и не стало. А Гитлер, собака, живет и здравствует, прет и прет по нашей земле, в газетах пишут и по радио передают, что уже к самой Москве подходит…
— Антон, слышь, Антон, ешь, тебе мама оставила, — сказал Петя, придвигая брату алюминиевую миску с картофельным пюре.
Антон глухо, с усилием выдавил:
— Не хочу. Разделите с Генкой.
Прошел к кровати и, чего с ним никогда не бывало, лег в рабочих шароварах и рубашке, только разбитые, со скошенными каблуками ботинки снял. Уснул он моментально, но сон его был тревожным: беспокойно ворочался, скрипел зубами, стонал. Все это мешало Пете забыться, заснуть. Конечно, он мог бы перебраться к Генке, но такая мысль ему и в голову не приходила — с тех пор как их семья переехала из деревни в Волгогорск, они всегда спали с Антоном на одной кровати (как Генка — всегда с матерью). А когда Петя стал засыпать, в стенку, возле которой он лежал, начали бить то ли кулаками, то ли еще чем-то непонятным — удары были не резкие и жесткие, как, скажем, от молотка, а глухие с протяжкой: «А-ах, а-ах, а-ах!..»
Стучали из комнаты тети Даши, тут никакого сомнения. Но кто, зачем? Быть может, сама же тетя Даша просит помощи? Петя осторожно перекатился через Антона, не зажигая света, выскользнул в коридор. Дверь в комнату соседки была закрыта, он легонько, чтобы не скрипнула, потянул ее на себя, заглянул в образовавшуюся щель и увидел Спиридоновну. Она сидела возле кровати, заскорузлыми пальцами перебирала рассыпанные по подушке рыжеватые волосы тети Даши. А та, вытянувшись в струнку, не отрывая застывшего взгляда от потолка, лежала смирно, неподвижно. И Петя подумал, что он, видимо, ошибся, что стучали из какой-то другой комнаты, и уже хотел прикрыть дверь, как вдруг тетя Даша резко дернулась — и в беспамятстве головой о стенку: «а-ах!..»
— Господь с тобой, касатка, зачем ты энток? Негоже так, негоже, — взмолилась Спиридоновна. — Ты поплачь лучше, поплачь, сердешная…
Тетя Даша послушно притихла.
Петя вернулся в свою комнату, опять забрался на кровать, однако о том, чтобы попытаться заснуть, теперь и речи не могло быть.
Антон молча — оказывается, он тоже проснулся — положил шершавую ладонь на его лоб.
— Спи!.. В школу же утром.
Петя сел на кровати, обхватил руками голые колени.
— Не п… п… п… — зубы его стучали, — не п… пойду!
— Как не пойдешь?
— Так! Работать буду.
— Значит, работать… — Антон тоже сел, стараясь рассмотреть Петино лицо, но в густой темноте едва различал расплывчатое белесое пятно. — Работать!.. Ты бы сначала хоть с мамой поговорил, посоветовался.
Петя долго молчал, да Антон, собственно, и не ждал ответа. А потом вдруг услышал:
— А ты сам-то советовался?
В то воскресное утро, когда началась война, Антона дома не было — еще накануне уехал с дружками на озеро за Волгу с ночевкой. Вернулись лишь к вечеру, и сразу — в райвоенкомат. О том, что его просьбу могут не удовлетворить, Антон не думал, ибо приготовил уйму убедительных доводов, почему именно его должны немедленно призвать в армию, именно его обязаны сейчас же отправить на фронт. Но пожилой крутолобый капитан, к которому, выстояв длиннющую очередь, наконец пробился Антон, никаких доводов слушать не стал, отрывисто спросил:
— Учишься?
— На заводе я. Вагоноремонтном. Второй год…
— Вот и дело. Иди и работай. На ваш завод — броня.
— Товарищ капитан, я не только на заводе, я и в вечерней школе рабочей молодежи…
— Кру-гом! И больше сюда — ни ногой!
Он был неплохим психологом, этот капитан. Заранее предвидел, что с Антоном придется повозиться. Парень не из тех, что отступают от задуманного. В сущности, это хорошо. Именно такие и нужны на фронте. Потому в душе своей капитан и симпатизировал Антону. Поэтому же всякий раз, когда вопреки запрету тот являлся в военкомат, терпеливо разъяснял, что с вагоноремонтного, который приступил к обшивке бронепоездов и выполнению иных военных заказов, он не имеет права взять ни одного человека.
В конце октября, когда немцы рванулись к Москве, Антон снова появился в военкомате.
Капитан помолчал, потом подошел к парню:
— Самолично, Кузнецов, решить твой вопрос не имею права. Но кое с кем поговорю. Зайди после праздника.
Антон знал: коль Петька сказал, что учиться больше не будет, а пойдет работать, значит, так и сделает. Его не переубедишь, не переупрямишь. Да и надо ли? До годовщины Великого Октября — меньше недели. Если капитан Гаевский действительно сдержит слово и его, Антона, возьмут на фронт, на одну не ахти какую высокую зарплату матери — она работает уборщицей в госпитале — перебиваться троим окажется мудрено. Прав Петька: надо за станок. Не детскую — рабочую карточку получит, сколько-нисколько деньжат заработает.
Уходя утром на завод, Антон разбудил Петю:
— Сбегай в госпиталь, мать предупреди. А потом сразу в отдел кадров. Буду ждать…
Начальником отдела кадров на заводе состоял отец Мишки Золотарева, закадычного дружка Антона. Иван Нилович встретил их сдержанно, даже, пожалуй, сухо:
— Слушаю.
— Да вот, Иван Нилович, Петька на работу…