Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 6)

Из-за хутора вырвался танк с одноглавым орлом на башне, нарисованным белой краской. Лязгая гусеницами, на большой скорости подошел к реке, резко затормозил, и в люке показался молодой польский офицер. Пружинисто спрыгнул на землю, направился к Демидову, протянул пакет. Демидов одним движением вскрыл его, быстро прочитал, утвердительно кивнул:

— Добже.

А когда танк уехала и скрылся за Подлясным, приложил мегафон к губам, зычно крикнул:

— Товарищи! По нашему мосту будут переправляться польские танки! Под-на-жать!

И пошел вдоль берега, на котором понтонеры смыкали блоки в звенья и участки. Еще издали увидел энергичную фигуру Подгурского, снующую то у одного звена, то у другого, где трудились его подчиненные.

До сегодняшнего дня Демидову не приходилось видеть Подгурского в деле. Знал его лишь по аттестациям, написанным разными людьми и в разное время, где встречались стереотипные слова: «трудолюбив», «энергичен», «распорядителен». Было похоже, что командиры писали правду. И все-таки Демидову что-то не нравилось в Подгурском. Что именно, он начал понимать, когда подплывал на ныряющем по волнам катере к месту, куда несколько раньше перебрался Подгурский.

Понтонеры вводили в линию моста собранное звено. Волны вздымали вверх блоки, грозясь сбросить в пучину орудовавших на самом краю звена бойцов. А Подгурский словно не замечал этого, ходил и подбадривал:

— Побыстрее, побыстрее, хлопцы!

Демидов не выдержал и, подозвав Подгурского, сказал строго, чеканя каждое слово:

— Командовать подчиненными — не только уметь повелевать ими, но и уметь заботиться о них.

Мокрый с ног до головы, Подгурский насупился, лицо покрылось багровыми пятнами.

— Ясно?

Капитан вдруг расправил плечи, открыто и прямо глянул в глаза Демидову:

— А если придется наводить мост под неприятельским огнем? Тогда, товарищ подполковник, какой совет дадите мне, чтобы уберечь подчиненных?

То ли от дерзкого ответа, а может, от того, что в этот миг на катер налетела огромная волна, у Демидова вдруг перехватило дыхание, и он лишь судорожно хватал влажный воздух. Сердце снова, как и минувшей ночью, так сжало, что трудно было пошевелиться. Выждав немного, когда чуточку отпустило, осторожно повернулся к командиру катера, приказал:

— На берег!

Пока плыли, спазмы сердца повторялись несколько раз. Демидов надеялся, что на берегу боль отпустит, а она стала еще острее. Пришлось вызывать санинструктора Аракеляна:

— Нет ли, сержант, чего-нибудь от сердца?

— От сердца? — Аракелян выкатил круглые глаза. — Все есть, товарищ подполковник. Бинты есть, йод, мази разные… А от сердца, товарищ подполковник, нет!

— Ну ладно, — отвернулся Демидов от обескураженного санинструктора, — как-нибудь…

Демидов и мысли не допускал, чтобы покинуть стройку. Разве можно оставить батальон без командира в такое ответственное время? А заменить его некому: один командир роты в отпуске, другой в командировке. Вот только Подгурский… Такому разве доверишь?..

А боль все усиливалась. Закружилась голова, перед глазами поплыли радужные круги…

Все дальнейшее для Демидова происходило словно в каком-то дурманном чаду. Смутно и расплывчато осознавал он, как усадили его в машину, везли на хутор, как с величайшей предосторожностью уложили в просторной комнате на неразобранную деревянную кровать.

Выслушав взволнованный и сбивчивый рассказ Аракеляна, хозяин дома, пожилой мужчина с густыми бакенбардами, принес из соседней комнаты маленький стаканчик с желтоватой жидкостью, пахнущей валерьянкой.

— Проше, пане пулковнику.

Боль в сердце стала постепенно проходить, но во всем теле оставалась непривычная слабость. А ему так хотелось поскорее туда, к переправе. Возможно, там что-нибудь не клеится?

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, Демидов заговорил с хозяином. Тот, сидя на низенькой самодельной табуретке, перебирал в большом лукошке цветную фасоль.

— Сад, проше пана, у вас отменный… Особенно одна черешня, ее с реки хорошо видно.

— Та, что под окном растет? — уточнил хозяин и поинтересовался: — Пан офицер поляк?

— Нет, я русский. Но в войну служил в Первой армии Войска Польского.

— Вон оно что! — Хозяин оживился. — Многие советские офицеры тогда сражались рядом с нами, поляками. Многие. Я ведь тоже в Первой армии воевал. Наш полк как раз по здешним землям проходил. Да, проходил, — протяжно повторил он и задумался.

Молчал и Демидов. Понимал: вспомнил старый солдат незабываемое — годы фронтовые — и уже не может быстро освободиться от нахлынувших мыслей и чувств. Лишь спустя минуты две старик продолжил разговор:

— А сколько из них не вернулось? Сколько вместе с вашими, советскими, пало и наших польских воинов? Сколько? Поверите ли, пане пулковнику, иной раз проснусь среди ночи, начну перебирать в памяти погибших близких мне людей и места себе не нахожу. Уйду вон в сад, притулюсь к какому-нибудь дереву…

Не замечая того сам, хозяин смял в заскорузлых пальцах неприкуренную сигарету, бросил под ноги и, сконфузившись, торопливо стал собирать с чистого пола табачные крошки.

— Извините, пане пулковнику. Вот так со мною всегда, как вспомню… До последних дней своих не научусь, наверно, быть спокойным. Таким и уйду в землю. А какой, какой, говорю, ценою досталась нам эта земля? — снова возбуждаясь, повысил он голос. — И разве мы теперь отдадим ее? Никогда!.. Неделю назад вдруг приезжает сюда хозяин…

— Какой хозяин? — не понял Демидов.

— Ну тот, бывший… Короче, гитлеровец недобитый. В туристы записался, из ФРГ прикатил. Соскучился, видите ли…

— И что же?

— Все хозяйство осмотрел. Даже в свинарник заходил. Стал уезжать, похвалил. Молодец, говорит, Францишек, хорошо ведешь дела. За садом здорово ухаживаешь. И впредь, говорит, береги его, а пуще всего вон ту черешню. И показывает он мне, пане пулковнику, примеченное вами дерево, которое под окном. Когда, говорит, вернусь сюда насовсем, то тебя на этой черешне повешу.

— А вы ему?

— Я? Поднес вот это к его носу, — показал Францишек здоровенный кулак.

Демидов одобрительно кивнул:

— Что ж, красноречивый ответ.

Со двора в комнату ворвался гул моторов. Он быстро нарастая, приближался. Францишек поспешил к окну.

«Танки идут к переправе», — догадался Демидов. С усилием поднявшись, тоже пошел к раскрытому настежь окну. По выработанной годами привычке глянул на часы, потом на переправу. Она была готова, хотя нормативное время еще не истекло.

«Молодцы! — порадовался Демидов. Ему так хотелось в эти минуты быть с солдатами. — Какие же молодцы! И Подгурский… Не подвел. А я-то боялся за него. Нет, не зря, выходит, командиры отметили в его аттестации, что грамотен, энергичен, трудолюбив…»

Тем временем Подгурский стоял на берегу с поднятым над головой флажком. Рядом с ним — польский офицер. Наклонив голову, он что-то сказал Подгурскому, и тот резко опустил пламеневший на ветру флажок. Головной танк — а они вытянулись от хутора до самой Одры — оглушительно чихнул, осторожно вполз на мост и, как бы пробуя прочность настила, медленно двинулся вперед. Чем дальше уходил он от берега, тем большее волнение испытывал Демидов. Но это было не то волнение, от которого стискивало сердце, а облегчающее, словно принесшее выздоровление.

Танк благополучно перебрался на ту сторону реки, победно фыркнул и набрал скорость. За ним пошли другие бронированные машины. Повинуясь энергичным взмахам флажка, они одна за другой накатывались на мост.

Когда последний танк переправился на противоположный берег, по телу Демидова разлилась приятная истома, будто с груди сняли непомерную тяжесть. И боли почти не чувствовал. Легко, покойно стало и на душе. Он быстро оделся и отправился в батальон.

…После учений Демидова встретил командир соединения, пожал руку:

— Отлично действовали ваши понтонеры. Видал, видал — орлы!

Он, видимо, еще не знал, что у подполковника был сердечный приступ.

— Наведением переправы руководил Подгурский, — сказал Демидов. — А мне, к сожалению, в самый ответственный момент пришлось покинуть…

— К сожалению? — не понял полковник. — А может, к лучшему?

Разговор прервал посредник:

— Товарищ полковник, вас генерал вызывает.

— Извините, — командир соединения направился за посредником.

«Может, и к лучшему, — продолжил мысленно диалог Демидов. — Вполне может…»

Вынужденный уход с моста дал ему возможность увидеть, чему он научил личный состав батальона, могут ли подчиненные самостоятельно решать поставленные перед ними ответственные задачи. Теперь убедился: могут, отлично могут! И солдаты трудились что надо, и Подгурский показал себя в деле. Оказывается, не всегда первое впечатление бывает верным.

И еще по одной причине (вот уж действительно, не было бы счастья, да несчастье помогло!) не особенно жалел Демидов о своем недолгом отсутствии. Наблюдение со стороны за переправой польских танкистов через реку родило новый творческий замысел: создать скульптуру, символизирующую советско-польскую дружбу, боевое братство по оружию. Тема благородная, священная, он и раньше думал над ней, но не знал, какими выразительными средствами решить ее. Вариантов возникало много, однако ни один не отвечал задуманной идее: то композиция оказывалась слишком упрощенной, то не было сюжетного завершения. И вот на помощь пришла сама жизнь. Да, да, ему ничего не нужно придумывать, он изобразит то, что видел на Одре из дома Францишека. Река. С берега на берег перекинут мост. Посередине моста два воина — советский и польский. Они крепко сжимают друг другу руки…