Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 5)

— Так-то, брат, — невесело кивнул своему отражению в зеркале Демидов, сунул под язык таблетку, и во рту сразу приятно похолодело.

Демидов сел на диван, задумался. К чему приснился такой странный сон? Собственно, и сном-то его нельзя было назвать: правда, давно, еще в июле сорок третьего, но именно такой случай произошел с ним под Орлом. Тогда из штаба корпуса он возвращался в свой истребительный противотанковый артиллерийский полк. Фашистский летчик долго гонялся за ним, а сделать так ничего и не сумел — бомба была маленькая, упала далековато, и Демидова лишь слегка оглушило. А вот чуть позже его на самом деле очень тяжело ранило. Пуля крупнокалиберного пулемета разворотила живот, и для всех, в том числе и для врачей, казалось чудом, что он выжил.

«Молодой был, сильный, здоровый, — улыбнулся Демидов и тут же грустно вздохнул: — А теперь? Укатали сивку крутые горки».

Не первый раз за последнее время просыпался он от сердечной боли. Поначалу не придавал ей особого значения — пройдет. Однако приступы учащались, становились все болезненнее. А сегодня особенно было плохо.

«Неужели конец?» — шевельнулась мысль.

Подумал не о смерти, о службе подумал. Как он жить будет без всех этих Ивановых, Кузнецовых, Смирновых — таких разных, непохожих один на другого, но одинаково славных ребят, как жить без лаконичных команд, строгого распорядка дня, учений, разборов стрельб, маршей? С восемнадцати лет он в армии. Учился, воевал, снова учился. Нелегко давалась служба, покидала его судьба по белу свету, а разве променял бы ее на другую? И ничего, что кто-то обошел его по служебной лестнице, вырос до генерала, соединением командует, зато батальон у него — другим на зависть. И в службе и в дружбе — семья единая. В каждом уверен — не подведут… Вдруг закралось сомнение: а в каждом ли? И в новом командире роты капитане Подгурском тоже? Самоуверенном и не очень-то общительном? Верно, исполнителен до педантичности, верно и другое — исключительно требователен к себе и подчиненным. Но кажется, слишком уж он играет на публику — не упустит случая, чтобы не показать свои знания, не продемонстрировать умение командовать. А такие, Демидов знал по опыту, не очень-то искусны да расторопны в деле. В общем, Подгурский не нравился.

Пронзительный телефонный звонок оборвал размышления Демидова. Едва приложил трубку к уху, услышал взволнованный голос дежурного:

— Товарищ подполковник, тревога! Машина за вами уже вышла.

И боли в сердце, и вызванные ими горькие раздумья развеялись мгновенно. Такова уж магическая сила этого короткого слова — тревога. Сколько раз слышал его Демидов, а и после войны не мог привыкнуть, что это всего-навсего учеба, проверка боеготовности. В мире очень уж неспокойно, всякое может случиться.

К этой мысли Демидов приучил не только себя, крепко-накрепко внушил ее и подчиненным. Потому-то к его приезду в городок весь батальон был уже в сборе.

«Золотые парни! — мысленно похвалил понтонеров Демидов, но виду, что доволен, не подал — рано. — Посмотрим, как будет дальше».

Задачу батальон получил нетрудную и в то же время непростую — построить мост через Одру в кратчайший срок. Именно с этого начались для понтонеров учения, о которых впоследствии ТАСС сообщало:

«В соответствии с планом боевой подготовки Объединенных Вооруженных Сил стран — участниц Варшавского Договора на территории Польши проведено совместное учение войск Советской Армии и Войска Польского».

Приглушенно урча двигателями, с потушенными фарами, автомобили покинули военный городок. Демидов ехал в голове колонны. Подобранный, подтянутый, сосредоточенный, мысленно он был уже там, на берегу реки, в районе хутора Подлясный, где приказано навести переправу. Лишь однажды, когда на окраине города промелькнул дом Казимира Рушкевича, оторвался он от своих мыслей. «Что-то давненько не навещал нас дед…»

С Рушкевичем они встретились нежданно-негаданно. Как-то Демидов, одевшись в штатское, пошел на рынок. Тут и услышал взволнованный окрик:

— Пане поручнику! Пане поручнику!..

Демидов остановился и удивленно посмотрел на сухопарого старика. Тот торопливо пробивался через толпу, широко раскинул руки для объятий.

— Пан плютоновы?[1] — не сразу узнал Демидов в старике фронтового однополчанина. — Ру… Рушкевич?

— Ну да, ну да! — просияла каждая морщинка на лице старика.

Их толкали, им наступали на ноги, сердито выговаривали, что встали на самом людном месте и загородили проход, — все бесполезно.

…В те далекие годы дружба Демидова и Рушкевича кое-кому казалась странной: советский офицер едва перешагнул за двадцатилетний рубеж, а польскому сержанту шел пятый десяток. Демидов командовал взводом, Рушкевич был в нем отделенным. Казалось бы, что могло быть у них общего? А было. Демидов уже тогда увлекался резьбой по дереву. Перед самой войной его скульптурки выставлялись даже в районном Доме культуры. А Рушкевич до оккупации гитлеровцами Польши был известным садовником в своей округе. Постоянное общение с деревом — у каждого, правда, по-своему — и роднило их, и служило неиссякаемой темой для разговоров: почему так долго живет на свете дуб? чем объяснить крепость яблони? оправдано ли пренебрежительное отношение некоторых людей к осине?

Как ни странно, но на рынке после стольких лет разлуки именно о своем увлечении начали они разговор.

— Значит, по-прежнему садоводством занимаетесь? — кивнул Демидов на саженцы, которые держал Рушкевич.

— Да, да. А вы как здесь оказались?

— Липу ищу. Для новой скульптуры…

Потом принялись за новости. А их — уйма. Демидов рассказал: после ранения в Биркенвердере (считанные километры не дошел до Берлина) очень долго пролежал в Лодзи, а выздоровев, из Войска Польского снова вернулся в Советскую Армию. Женился в сорок седьмом. Сын заканчивает в Казани военное училище, дочь Наташа здесь, ходит в восьмой класс…

— А меня, — поведал Рушкевич, — бог миловал до конца войны. Может, помните, пане пулковнику, сослуживцы говорили, что родился я в сорочке? За все бои ни одной даже царапины. Но не дай бог никому такой лютой раны, какую до сих пор ношу под сердцем. Закрою глаза — и вижу Дануту, жену свою… И малых ребятишек, Ясю с Касей, слышу… Живьем, живьем сожгли фашисты. Будь они прокляты на веки вечные!

После демобилизации Рушкевич и полгода не смог прожить в родной деревне. Подался сюда, на западные, или, как правильнее их называют, возвращенные земли. Не халупу какую-нибудь — целый особняк получил, сад богатый, вроде бы все хорошо, а чувствовал себя бобыль бобылем…

С рынка Демидов повел Рушкевича к себе на квартиру. Потом Рушкевич потчевал в своем доме семью Демидовых мочеными яблоками, сливовым и вишневым компотом, вареньем из крыжовника. И каждый раз, когда они встречались, Рушкевич снабжал Демидова первоклассным деревом для будущих скульптур. Но вот уже давно не был у них старик.

«Вернусь с учений, обязательно проведаю», — дал себе слово Демидов.

Выбравшись из города, колонна сразу же увеличила скорость. И хотя до Одры было не так близко, разгрузились на ее берегу демидовцы с рассветом. А когда взошло солнце, работа по наведению моста шла уже полным ходом.

В последние дни хлестали проливные дожди, и Одра вспухла, местами вышла из берегов. Будто играючи, с корнем вырывала молодые деревья, разрушала временные постройки, смахивала с огородов изгороди, и вся эта грохочущая, вспененная лавина неудержимо неслась к далекой Балтике.

«Даже и в разгар половодья не буянит так наша Кондурча, — вспомнил родную реку Демидов. — А ведь в это время она тоже вытворяет черт те что».

Сколько навел переправ на больших и малых речушках Демидов? Счет потерял. Но здесь, на Одре, ему приходится строить лишь вторую. Первую он прокладывал весной сорок пятого. Ух, досталось тогда им, понтонерам. Фашисты хорошо понимали: форсирует противник реку — и участь Берлина будет решена, не выстоять тогда им. Потому и цеплялись за водную преграду остервенело. В атаку за атакой бросали пехоту. Наносили танковые удары. Вели ураганный огонь из минометов и пушек. Беспрерывно сбрасывали бомбы с самолетов. Только наладят саперы звено, глядишь, от прямого попадания крупнокалиберного снаряда оно разлетается в щепки, и все надо начинать сначала. И начинали. Погибал один боец, на его место вставал другой. Не было замены — оставшийся работал за двоих, за троих.

Когда строительство моста уже подходило к концу, прорвались вражеские танки. Строчили из пулеметов, били осколочными снарядами из пушек. Понтонеры, отложив инструмент, взялись за оружие. Их незамедлительно поддержала батарея 76-миллиметровых орудий. Свист, треск, вой, грохот. Огонь, дым, вздыбленные столбы земли…

Вспыхнул первый танк, второй. А третий все бил и бил, сея вокруг смерть. Вот тогда и поднялся во весь рост и шагнул навстречу «тигру» пожилой сапер, отец двоих детей. Четверть века спустя Демидов посвятил ему скульптуру «Сильнее смерти»: устремленная вперед фигура бойца со связкой гранат…

Сам Демидов в том бою отделался сравнительно легко — его полоснуло осколком по правому плечу, даже не задев кости.

Воспоминания разбередили Демидову душу. Он скользящим взглядом окинул берег Одры. Сейчас все здесь походило на большую строительную площадку — и разнообразная техника, и люди, и сами понтоны. И вместе с тем многое, очень многое напоминало тот далекий сорок пятый. Тогда вот так же кипела вода, пенилась и бурлила от раскаленного металла. Теперь ей тоже будто бы тесно в неподатливых берегах. И воздух гудит от артиллерийской канонады, от гула штурмовиков; за хутором Подлясным ведут «бой» польские танкисты.