Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 7)

Сюжет будущей скульптуры властно завладел Демидовым, и всю обратную дорогу — от района учений до военного городка — он думал над ним. Прикидывал так и эдак: как лучше изобразить реку, какие черты лица придать воинам, как добиться компактности, выразительности, правдивости.

Дома Демидова поджидал Рушкевич.

— А я вот вам новый материал принес, — указал взглядом старик на стоявшую у стены заготовку из какого-то красновато-бурого, похожего на мрамор дерева.

Демидов потрогал брусок, поблагодарил:

— Спасибо, милый пшиячелю. Вы словно прочитали мои мысли. — И он рассказал о своей идее.

— Хорошо, правильно задумано, — одобрил Рушкевич, — и я ни капли не сомневаюсь: получится настоящая вещь! Потому что… — он прошел к книжному шкафу, снял с него статуэтку «Сильнее смерти», — вы настоящий художник. И не спорьте — вот тому подтверждение. Горячо-горячо поздравляю, пан Анджей. Вы создали такой шедевр! Такой!..

— Что-то слишком торжественно, — улыбнулся Демидов.

— Торжественно? Мне бы, пан Анджей, об этой статуэтке стихами говорить. Чудо же! Человек из дерева, а как живой. Все живое: выражение лица, поворот головы, устремленная вперед фигура. Сразу веришь: такого сломить нельзя. Такого можно уничтожить физически, но не победить. Откуда у него столько силы, столько мощи? Скажу: вы вдохнули в него, пан Анджей, свою душу!

Рушкевич отнес статуэтку на место, снова вернулся к Демидову, строго-требовательно уставился ему в глаза:

— Вот смотрю на вас, пан Анджей, и понять не могу, чего в вас больше: командира или художника. А?

Демидов пожал плечами и, чтобы скрыть смущение, попытался отделаться шуткой:

— Разве, пан Казимир, на такой вопрос ответишь на пустой желудок? А я уже сто лет ничего не ел. Прошу к столу!

Он нарочно растягивал время. Рушкевич и не представлял себе, насколько важный и сложный задал вопрос. Ведь вопрос этот, по сути дела, касался смысла всей его, Демидова, жизни, жизни, которую, начнись она сначала, он повторил бы шаг за шагом вплоть до сегодняшнего дня.

МАГДА

Бой был учебный, а вымотал Рубцова — рукой трудно шевельнуть. Такой уж «противник» попался: дерзкий, напористый, хитрый, не давал ни минуты передышки. И теперь у Рубцова, казалось, не хватит сил, чтобы выбраться из танка…

Над военным городком еще катился неторопливый рокот выключенного двигателя, а Рубцов уже отвалился к спинке сиденья, прикрыл глаза. Он чувствовал, как по всему телу разливается приятная расслабленность, покой. Кто знает, сколько бы времени просидел вот так, размягченный и от всего отрешенный, если б снаружи не донесся приглушенный голос:

— Товарищ старший лейтенант, к командиру полка!

Куда девалась усталость! Просунув плечи в открытый люк, Рубцов упруго подтянулся на руках, спрыгнул на землю. Свежий пушистый снег, полыхая на солнце синеватыми огоньками, весело заскрипел под его пружинистыми шагами.

Вот и штаб — двухэтажное здание из красного кирпича. Выбивая гулкое эхо в мрачноватом туннелеобразном коридоре, Рубцов остановился возле двери с надписью: «Командир части», постучал. Получил разрешение, вошел в кабинет:

— Товарищ полковник…

Петров не дал Рубцову докончить фразу. Остановил его взмахом руки и, выйдя из-за стола, за которым читал какую-то бумагу, сел в полумягкое кресло. Перегнулся, придвинул к себе поближе еще одно такое же кресло, хлопнул по нему ладонью:

— Прошу!

«Значит, разговор не официальный, — догадался Рубцов. — Тогда интересно: зачем же он меня вызвал? — Окинул полковника коротким испытующим взглядом. — Уже переодеться успел. И вид у него такой, словно вместе с нами на учениях не был. А ведь ему досталось куда больше, чем каждому из нас. Да, но зачем все-таки понадобился я ему?»

А Петров не спешил. Больше того, он словно совсем забыл о Рубцове. Отрешенно смотрел перед собой, нервно покусывая сухие губы.

Не раз и не два приходилось Рубцову быть вместе с командиром полка. Но сидеть вот так, рядом, довелось впервые. И теперь отчетливо видел каждую черточку его лица.

Петрову было, пожалуй, не больше сорока пяти, а поседел на все шестьдесят — на голове ни одного темного волоса не видно. Даже густые, резко очерченные брови и те отливают серебром. Чистый высокий лоб прорезали глубокие морщины. Видно, прожил нелегкую жизнь. И выглядел бы он гораздо старше, если б не глаза. Темные, овальные, с золотистыми искорками на донышке, они удивительно молодили его сухощавое лицо.

Почувствовав, что его разглядывают, Петров поднял голову:

— Извините, старший лейтенант. Задумался. Старое вдруг нахлынуло. Иногда бывает. — Вздохнул: — А потолковать с вами хочу вот по какому поводу. Из Общества польско-советской дружбы, — кивнул на листок бумаги на столе, — прислали письмо, приглашают на открытие памятника. Это в местечке Огрудек, от нас недалеко. Там стали рыть котлован и обнаружили останки партизан.

— Раз так, товарищ полковник, надо ехать обязательно, — проговорил Рубцов, силясь понять, почему командир полка именно с ним ведет речь о приглашении польских товарищей.

— Разумеется, надо. Непременно надо! — с особым ударением повторил Петров. — Но… не могу. — Тяжело поднялся с кресла, скрипя половицами, прошел к окну. Рубцов смотрел на его закинутые за спину, нервно сплетенные в пальцах руки, ждал пояснения: что мешает полковнику ехать. Но тот молчал. Тогда Рубцов сам нарушил слишком затянувшуюся паузу.

— Конечно, быть в дороге после таких учений… — не очень уверенно протянул он. — В году-то такие учения, может, раз бывают…

Снова жалобно скрипнул пол. Петров повернулся к Рубцову:

— Нет, старший лейтенант, совсем не то. Согласен: нелегко пришлось нам в поле. Скажу по секрету: лишь на фронте бывало труднее. Но тут совсем другое. Тут другое…

И опять в кабинете тишина. Но на этот раз продержалась она недолго.

— Помните, осенью к нам прибыло из Союза молодое пополнение? Я рассказал тогда о подвиге маленького партизанского отряда поляков и русских. Они вступили с фашистами в неравный бой, пали все до одного, но врагу не сдались. Помните? Памятник в Огрудке им поставлен…

— Разве, товарищ полковник, такое забудешь? Я будто сам был в том бою…

…Четверо гитлеровцев — один с парабеллумом в правой руке и поводком овчарки, то и дело взвивающейся на дыбы, в левой, остальные с позвякивающими на животах автоматами — гнали по проселочной дороге десятка два пленных. Была среди них когда-то, очевидно, полная, стройная, а теперь сгорбленная, с желтым, опухшим от голода лицом, женщина. Чувствуя, что у нее вот-вот подогнутся ноги и тогда коротко стукнет одинокий выстрел и все будет кончено, она судорожно прижимала к груди завернутого в тряпки ребенка. Сморщенный, как старичок, посиневший, он давно уже перестал плакать, и только по еле уловимому дыханию можно было догадаться, что в нем все еще теплится жизнь.

Не будь этого ребенка, не было бы уже и женщины. Ради него шла, ради него непонятно где черпала силы, твердила, как молитву: не упасть. Впрочем, одной ей все равно не устоять бы. Выручали товарищи. Как только начинала терять сознание, молча подставляли плечи, поддерживали, пока не придет в себя. А она все чаще впадала в забытье, все продолжительнее становились в ее памяти провалы. И вот глубокий, тяжелый обморок.

Очнулась женщина от того, что возле самого уха зло брызнула автоматная очередь: та-та-та-та!.. Осмотрелась, удивилась. По-прежнему прижимая к груди ребенка, лежит на боку под старой березой. Рядом — мужчина, примерно, ее лет, яростно строчит по перебегающим от дерева к дереву фигурам в грязно-зеленых мундирах. Как очутилась здесь, в лесу, кто этот мужчина, откуда взялось столько гитлеровцев, женщина не знала и узнать не успела. Тихонько охнув, ее сосед ткнулся лицом в землю. Тогда она разжала онемевшие руки, прикрыла ребенка прошлогодней сухой листвой. А когда из-за кустов показался грузный фельдфебель, с засученными, как у мясника, до локтей рукавами, в сухое щелканье карабинов и пистолетов, в глухие разрывы гранат властно врезалась дробь вновь ожившего автомата.

Случись тот бой на открытой местности, фашисты, конечно же, перебили бы крошечный отряд в считанные минуты. Они и вооружены были несравнимо лучше, и численностью превосходили значительно. Но в лесу эти преимущества сказались не сразу. Только ближе к вечеру утихла стрельба.

И перестало биться сердце жены полковника — тогда еще старшего сержанта. Уже мертвую, несколько раз прошили ее автоматными очередями фашисты. А что стало с маленькой Олей, неизвестно — на следующий день жители Огрудка в лесу ее не нашли.

Как выглядела его дочурка, для Петрова навсегда осталось тайной. От пленных ведь писем не получали, а Оля родилась в концлагере. И если бы через несколько дней после окончания войны он случайно не встретился с бежавшим из этого лагеря узником, то не узнал бы даже ее имени. Однако в одном полковник был твердо убежден: выживи Оля, она непременно стала бы певуньей. Нет, не обязательно профессиональной артисткой. Мало ли открылось бы перед нею дорог! Может быть, она нашла бы свое призвание там, где сейчас и предположить трудно. Например, уехала бы куда-нибудь за Анадырь на разведку новых золотых приисков или, скажем, водила бы по Волге трехпалубные дизель-электроходы, а возможно, никуда из родного городка и не уезжала бы — разводила б в нем яблоневые сады. Но так или иначе, песни всюду были бы ее спутницами. Ему так этого хотелось! Ведь он никогда не слышал ее голоса…