Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 8)
— Тогда, в беседе с новобранцами, я умолчал о том, что погибшая женщина с ребенком — моя жена и моя дочь, — возвращая Рубцова к прерванному разговору, глухо проговорил Петров. — Ну… это для меня очень тяжело. Поэтому… В общем, умом-то сознаю: они… А сердце не хочет мириться. Вдруг какая-нибудь ошибка, вдруг… Словом, до сих пор надежда еще тлеет, и я боюсь потерять ее совсем…
Наклонив голову, Петров с силой потер седые виски.
— Надеюсь, старший лейтенант, теперь поняли, почему я прошу вас съездить? Поезд идет через пятьдесят пять минут.
— Успею, товарищ полковник, — поднялся с кресла Рубцов.
Петров взял со стола письмо, присланное из Общества польско-советской дружбы, протянул Рубцову:
— Возьмите. Что и как, тут все сказано. В вагоне прочитаете. Ну, счастливо. Идите.
— Есть!
Рубцов направился к выходу. Но у двери остановился.
— Можно, товарищ полковник, один вопрос?
— Да?
— Ведь у нас есть и фронтовики…
— Понял! — живо откликнулся Петров. — Верно, есть и фронтовики… Правда, не так уж много их осталось, но дело не в этом… Я решил послать именно вас, молодого офицера, рождения тысяча девятьсот сорок пятого. Почему? Потом поймете…
Через сорок минут Рубцов был уже в поезде. А через три с половиной часа вышел из вагона.
Встретила его целая делегация: пожилая женщина, девушка и двое мужчин средних лет.
— Селение наше невелико, — мешая русские слова с польскими, проговорила женщина, — гостиницы нет. Но, думаю, в обиде не останетесь. Вот у них, — указала на девушку, шагавшую чуть в стороне, — три комнаты, а живут вдвоем с матерью. Так что стеснять их не будете.
Рубцов ответил по-польски: он сердечно тронут проявленной заботой.
— О-о! — обрадованно удивились мужчины. — Пан офицер говорит по-нашему?
— А почему бы и нет? — улыбнулся Рубцов. — Кровь-то у нас одна — славянская. К тому же здесь, в Польше, служу не первый год.
Разговор стал живым, непринужденным. За ним и не заметили, как поравнялись с домом, в котором Рубцову предстояло остановиться.
— Мама! — едва вошли в уютный дворик, звонко позвала девушка. — Принимай гостя. А я за Данусей с Евой сбегаю. Мигом.
На крыльце показалась невысокая старушка. Как-то очень просто, по-матерински взяла Рубцова за руку, ввела в отведенную для него комнату.
— Располагайтесь как вам удобнее. Полежите, отдохните. А вернется Магда — за подружками побежала, егоза, — поужинаем, кофейку выпьем.
И отдохнул бы Рубцов с удовольствием — усталость от полевых учений все еще не прошла, — и кофе выпил бы не одну чашечку: давно мучила жажда. Но еще сильнее тянуло его к памятнику. Сказал хозяйке пани Барбаре, и она нисколько не удивилась, не стала отговаривать, что, мол, для этого будет время и завтра. Наоборот, его желание восприняла как вполне закономерное.
— Сходите, сходите. Тут совсем рядом.
— Спасибо, пани. Я не задержусь.
Миновав два-три дома, вышел за околицу. Слева — неширокая, с отлогими берегами речушка, справа — березовая роща. На ее опушке, обшитый фанерными листами (завтра их снимут), и возвышался памятник. Так вот где полегли герои! Тут погибла, если действительно это была она, жена полковника, здесь оборвалось дыхание маленькой Оли. Далеко-далеко от родимой земли.
Рубцов прижался спиной к стволу березы. Ветви ее дрогнули, зашелестели, с тихим шорохом посыпался снег. Добрая пригоршня ледяных иголок угодила за воротник — не отряхнулся, не пошевелился. И простуженного карканья вороны, что на соседнем дереве ожесточенно чистила клюв о сухой сук, не слышал. И не видел, как поблизости, на маленькой поляне, окаймленной редким кустарником, мышковала лиса. Его целиком поглотило то, что произошло вот здесь, на этой самой опушке, в марте сорок пятого…
— Эгей, эй, пане поручнику, где вы? Идите скорей!
Рубцов не сразу понял, что зовут его. Медленно, мучительно возвращался к действительности. А Магда стояла уже рядом.
— Идемте! За стол пора. Вы совсем приросли к березе.
— Ничего, оторвусь, — улыбнулся Рубцов. — Разве я долго?
— Еще бы! Десятый доходит. Скорей же. Холодно!
— Вы без пальто? Тогда бегом!
— Догоняйте! — Магда так припустилась, что моментально растворилась в густых сумерках.
Настиг ее Рубцов лишь у самого дома. И поймать не сумел.
Девушка сразу юркнула в комнату, из которой доносились одновременно звон посуды, оживленный говор, музыка, а Рубцов, слегка сконфуженный, прошел к хлопотавшей на кухне пани Барбаре.
— Можно помыть руки? — И тут же восхищенно: — Дочка у вас — вихрь!
— Да уж, боевая, ничего не скажешь, — охотно согласилась пани Барбара.
— Наверное, в отца?
Пани Барбара зачем-то переставила на столе кофейник, помешала в железной печке жарко полыхающий кокс, посмотрела в сторону шумной комнаты — не выглядывает ли, не подслушивает ли кто. Лишь тогда тихо произнесла:
— А какой он, ее отец, она не знает. — Помолчала, добавила: — И я не знаю…
— Как? — удивился Рубцов.
— Так, — неопределенно ответила пани Барбара. Чувствовалось, ей не хочется вести разговор об этом. Но, видимо, боялась показаться неучтивой. — Это длинная история. Но если хотите знать…
Рассказывала тихо, не спеша.
— Раз, уже к концу войны, мимо нашей веси германы вели пленных. И вдруг партизаны — поляки и русские. Перебили охранников — и в лес. Не знаю как, но только выследили их тут каратели, накрыли. Матка Боска, что было, что было! Озверели германы. А партизаны и отбитые ими у гитлеровцев пленные все держались. Держались до последнего…
Вечером каратели ушли, а пани Барбара чуть свет поспешила в березовую рощу. Вернулась с ребенком: нашла под старым деревом. Тайно от односельчан — а их, стариков, старух, можно было тогда по пальцам пересчитать — покинула дом. Чтобы ни единая душа не знала о ее находке. Вернулась в деревню много лет спустя. Получилось — как задумала. Никому и на ум не пришло, что дочь у нее неродная.
— …Теперь уж я и сама в это не верю, — призналась старушка, и каждая морщинка на ее лице дрогнула в счастливой улыбке. — Правда, говорят, вскоре после окончания войны сюда дважды приезжал один русский офицер, может даже генерал, иска-а…
Пани Барбара умолкла на полуслове. На кухню влетела Магда.
— Да что же вы право! Пане поручнику! Мама!
Все это она выпалила залпом, громко — услышал бы и глухой. У Рубцова же слух был отличный. Но он не разобрал ни слова — настолько поразила его Магда. Только сейчас по-настоящему увидел он ее. Увидел — и уже не мог оторвать взгляда.
— Вы… вы так странно смотрите, — смутилась она.
Рубцов шагнул к девушке, по-прежнему не в силах отвести взгляда от ее глаз — темных, овальных, с золотистыми искорками на донышке, — сказал взволнованно, радостно, так, как говорят, когда делают неожиданное открытие:
— Вот вы какая, Магда!
ИВАН
Командира отдельной роты капитана Галактионова по какому-то неотложному делу вызвали в штаб дивизии. В казарме в это время ни одного офицера не оказалось — было воскресенье, — и Галактионов, заслышав в безлюдном коридоре тяжелые шаги, полувопросительно-полуутвердительно крикнул:
— Старшина?!
В проеме двери, словно портрет богатыря в дубовой раме, тотчас застыла могучая фигура Бугримова.
— Слушаю, товарищ капитан.
— Сначала войдите, Степан Степанович. Вот так. А теперь слушайте. Я уезжаю в штаб. Вы останетесь за меня.
— Есть!
Уже из коридора, на ходу, Галактионов добавил:
— Долго, наверное, не задержусь. Скучать вам особенно не придется.
А Бугримову и некогда было скучать: должность старшины — беспокойнее придумать трудно. Он за все в ответе. И чтобы солдаты были сыты, и аккуратно одеты, и воинской порядок чтобы строго блюли. И… Конца-края нет этим «и». Ко всему, он еще стихи пишет. Времени они требуют — ой-ей сколько…
Все сегодняшнее утро Бугримов как раз и промучился над стихотворением о том, какая высокая честь для советского воина нести службу за рубежом. Ему хотелось рассказать об этом своими словами, страстно, взволнованно, убедительно. Но в голову все время лезли строки из чужих стихов, а он их знал великое множество.
Сейчас, оставшись в ротной канцелярии один, Бугримов вынул из внутреннего кармана кителя несколько измятых листков, исписанных мелким и совершенно неразборчивым почерком, припечатал их к столу широкой, как лопата, ладонью. И — удивительно! — листки разгладились, будто по ним прошлись горячим утюгом.