Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 10)
— Объясню, — подсказал Галактионов.
— Да-да: обясню…
Недели на две до приезда Бугримова из Союза в этот польский городок Галактионов (тогда он был еще старшим лейтенантом) возвращался из кино в офицерское общежитие. С широкой, ярко освещенной фонарями дневного света улицы свернул в узенький переулок.
Неожиданно услышал приглушенное всхлипывание. Остановился, осмотрелся и возле старого каштана, что позванивал еще не опавшей бронзовой листвой у каменного особняка с мансардой, увидел девушку. Поинтересовался, что с ней. Она не ответила. Лишь крепче прижалась к стволу дерева.
Галактионов нерешительно потоптался на месте. Пожалуй, он направился бы дальше своей дорогой, если бы не увидел, как продрогла девушка. Она была в легком платьице с короткими рукавами, а на дворе уже стояла не по времени студеная для здешних мест осень. Стал терпеливо уговаривать, чтобы шла домой, иначе простудится. Она по-прежнему жалась к каштану, но всхлипывала все тише и все реже. А немножко погодя сказала: лучше ей замерзнуть насмерть, чем жить так, как хочет отец. Отец же, выяснилось, хотел, чтобы Ирена выбросила из головы своего Еугениуша, не думала, не гадала о замужестве. И все потому, что ее любимый — в деревне. Вернее, отец не столько против деревни, сколько против того, что работает Еугениуш в госхозе.
— Так во-он оно в чем дело-то, — протянул Галактионов. — Вон оно что…
Помолчал, зачем-то носком ботинка ширкнул по асфальту, потом решительно взял девушку за руку, попросил проводить его к отцу.
— Дрожала я тогда… Но не только от холода, нет. Очень боялась и волновалась, — торопливо рассказывала сейчас Ирена, обводя сияющими глазами троих мужчин. — Ведь мой отец… Если что задумал, то другому его не переубедить. А у пана Ивана вот вышло… О чем они проговорили почти всю ночь, я не слышала и до сих пор не знаю. Но утром отец мне сказал: можешь ехать к своему трактористу.
Вдруг обнаружив, что говорит все время она одна, Ирена смущенно замолчала, но возбужденно-радостное выражение ее лица и весь ее вид показывали: вот какое чудо совершил «пан Иван». Спустя минуту так и сказала. Галактионов искренне рассмеялся:
— Ну и ну, Ирена. Придумала же: чудо. Все куда проще. Ведь я сам коренной житель совхоза. И родился, и вырос, и в армию ушел оттуда. Выходит, мне не надо было ломать голову, что сказать вашему отцу. Открыть правду — вот и вся задача. А он тогда…
— Все равно, все равно! — горячо перебила Ирена. — Своим счастьем, пане Иване, мы обязаны вам! И сын наш, и сын!.. Так что очень просим: будьте его крестным отцом.
— Да, да! Так ест, так ест! — согласно закивал ее муж.
Что-то ласковое, теплое, доброе, чего он еще ни разу не ощущал после ухода Ларисы, обволокло, захлестнуло Бугримова. Склонился над коляской, увидел черноволосого малыша, блаженно причмокивающего во сне полуоткрытыми губами, спросил:
— Как вы его назвали?
Ирена и ее муж одновременно ответили:
— Иваном.
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Рота была на ужине, когда Захар Воскобойников вернулся из дальнего рейса. Ему сейчас хотелось только одного: лечь в постель и ни о чем не думать. Сколько часов не разгибая спины просидел он за баранкой? Сколько сот километров проехал на своем верном газике по дорогам Польши? Ныли руки. Гудели ноги. И всего чуть-чуть покачивало, словно находился он не в казарме, а на палубе ныряющего по волнам корабля.
Но как встрепенулся Захар, увидев письмо в руках улыбающегося во все круглое лицо Байтемирова. Тело стало удивительно легким, мгновенно налилось упругой силой. Он сразу узнал почерк на конверте — слегка наклоненные влево, четкие, ровные, будто нанизанные на нитку бисеринки, буквы. Так писала только Зина.
Торопливо, но бережно Захар распечатал письмо. И от первых же слов у него перехватило дыхание:
«Милый, любимый! Наконец-то я тоже в Польше!»
Медленно прикрыл глаза, улыбнулся. Родная Зинулька! Нет тебя милей и краше. Обойдешь весь шар земной, а лучше не найдешь. Вот тебе уже ровно двадцать. А ты все такая же, какой была три года назад, когда мы встретились впервые. Такая же? Нет! В сто, в тысячу раз лучше! Потому что тогда я совсем тебя не знал. А теперь…
Тряхнув курчавым чубом, Захар стал читать дальше:
«Если бы, любимый, в мой день рождения побыть с тобой вместе. Это был бы такой праздник! Только мне хорошо известно, что значит солдатская служба. Но ничего, любимый, ничего! Все равно, как всегда, я буду с тобой. Ровно в двенадцать ночи по нашему, по московскому, отыщу звездочку и скажу:
— Здравствуй, мой милый Захарушка!..»
И опять счастливая улыбка озарила лицо Захара, и опять с горячей нежностью подумал:
«Родная Зинулька! Фантазерка ты моя неисправимая…»
В канун отъезда Захара в армию, подняв голову к посеребренному Млечным Путем небу, Зина показала маленькую безымянную звездочку чуть выше и правее Большой Медведицы:
— Видишь ее, Захар? Видишь? Пусть она будет нашей. Когда тебе станет грустно, когда захочешь хотя бы мысленно встретиться и поговорить со мной — отыщи ее. А я не пропущу ни одной ночи, чтобы не выйти к ней на свидание. Значит, мы будем с тобой всегда, всегда вместе.
— Выдумщица, — только и сказал тогда Захар. Осторожно привлек за гибкую талию к себе, повторил еще протяжнее: — Вы-ыдумщица-а… Начиталась разных сентиментальных книжек…
Она вздрогнула, отстранилась от него:
— Захар! Как тебе не стыдно?!
Он стал виновато упрашивать, чтобы она не сердилась, твердил, что вовсе не собирался ее обижать и про сентиментальность ляпнул, не подумав. В таком роде говорил еще долго и, видимо, убедительно — хмуриться Зина перестала, его раскаяние приняла за чистосердечное. Да ему и самому казалось, что бичует он себя вполне искренне, хотя Зинину выдумку со звездочкой по-прежнему считал смешной. Ведь он — не какой-нибудь страдающий Вертер, и она — не бедная Лиза. Все это — умиленное глядение на небесные светила, вздохи-охи — давно отжившее. Теперь другой век, другое время и люди другие…
Но где же логика? Звездочку Захар все-таки приметил и запомнил. И сейчас, окинув казарму взглядом и убедившись, что она по-прежнему пуста, а следовательно, наблюдать за ним некому, подошел к окну. По небу, лениво переваливаясь, плыли клочковатые тучи. Между их разрывами на мгновение поочередно высвечивались то одна, то другая звезда. Но то были все чужие, а он непременно хотел увидеть свою…
— Чего это вы там выискиваете, Воскобойников? Уж не хотите ли открыть новую планету? — неожиданно раздался за спиной голос командира роты.
Обычно спокойный, невозмутимый, на сей раз Захар покраснел так, словно был уличен в неблаговидном поступке.
— Да вот, товарищ капитан… Не планету… Вот получил, — бессвязно пробормотал он и зачем-то протянул офицеру письмо.
— Ну-ну, — сказал капитан шутливо, — зачем же мне знать чужие тайны? Тем более, догадываюсь, письмо-то от девушки. Так?
Захар кивнул.
— Вот видите. Тут уж дело совсем деликатного свойства.
Считая разговор на эту тему законченным, командир роты строго, почти тоном приказа велел Захару ложиться отдыхать. Утром ни свет ни заря ему снова предстоит отправиться в далекий и трудный рейс.
— Слушаюсь! — ответил Захар и нехотя стал расстегивать ворот гимнастерки.
Капитан направился к выходу, но неожиданно вернулся к кровати младшего сержанта, спросил доверительно:
— Письмо-то, Воскобойников, хорошее? Мне показалось, вы чем-то озабочены. Или ошибаюсь?
Захар неопределенно пожал плечами:
— Хорошее-то хорошее, да душу вот разбередило. У нее, у Зины, значит, день рождения сегодня… И рядом вроде, в Легнице, а… а… — Захар развел руками. — Ведь она что сделала, товарищ капитан? Закончила в Москве курсы медсестер и — сюда…
— Вот как? — Командир роты задумался, что-то прикинул про себя. — Но вы ведь зверски устали, Воскобойников. И на рассвете снова в дорогу.
— Устал? — удивился Захар. — Да если б… да, товарищ капитан!..
— Тогда не теряйте времени. — Командир роты вынул из внутреннего кармана кителя увольнительную записку, заполнил ее шариковой ручкой и протянул младшему сержанту: — Поторапливайтесь.
Нет, нет! Невероятно! Неправдоподобно! Такое может случиться только во сне!
— Слышите, Воскобойников, до двенадцати ноль-ноль. Не так много, но все же побудете вместе.
Захар рванулся в умывальник, оттуда — в комнату бытового обслуживания. И когда, нарядный, подтянутый, мелькнул мимо дневального, тот восхищенно причмокнул языком:
— Как на свидание!
До станции было около трех километров, а поезд на Легницу шел через час десять. Времени вполне достаточно, можно не спешить. Но Захар так припустился, что сам Байтемиров, непобедимый чемпион части по кроссу, не догнал бы. Вот под ногами проскрипел деревянный мостик, перекинутый через узенькую, однако такую бурную речушку, что еще издали было слышно, как сердито клокочет вода. Вот остался позади крутой поворот, а вместе с ним кончилось и бугристое поле: дальше дорога шла старым сосновым бором. Еще немножко — и впереди, между деревьями, замелькал призывный огонек.
«С километр осталось, — определил Захар, — а может, и меньше». И тут же досадливо присвистнул: принял разложенный кем-то на обочине дороги костер за станционный фонарь. И разведен-то он совсем рядом — видно даже, как искры взлетают вверх.