Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 11)

Костер горел возле огромной сосны, еще осенью поваленной налетевшей бурей. Возле него сидел на корточках мальчик лет пяти-шести. Прикрыв тыльной стороной ладошки лицо, чтобы не так пекло, он ворошил гибким прутиком угольки. За спиной мальчика, шагах в трех, — молодая женщина. На руках у нее — спящая крохотная дочурка. А еще в нескольких метрах, у самого кювета, стояла «Сирена», очень похожая на «Запорожца» машина. Дверцы у нее распахнуты, крышка капота откинута. Из-под «Сирены» торчали длинные ноги в помятых брюках и лакированных туфлях.

Видимо, заслышав шаги (дробный стук по асфальту гулко раздавался в вечерней тишине), мужчина вылез из-под машины, но Захар торопливо прошел мимо. Мужчина грустно вздохнул и раздраженно бросил ключи на землю.

«Наверно, давно загорают, бедолаги. Лицо-то у пани заплаканное», — подумал Захар.

Через несколько шагов добавил:

«Шофер, видать, зеленый. Научился баранку крутить, и ладно. Ишь как метнулся из-под своей «Сирены», надеясь, что ему помогут».

А затем:

«Нет, постой, браток, постой. Чего ты разбрюзжался? Никто тебя о помощи не просил. А если бы попросили? — невольно задал он себе вопрос. — Может, люди очень спешат куда-то? Может, у них какая беда случилась. А? А?..»

«Но я тоже спешу, — попытался оправдаться Захар. Язвительно возразил: — Разумеется, герой, спешишь. Но ты же шофер, коллега его, и, пожалуй, поопытнее в таких делах. Там, может, и неполадка-то пустяковая».

Захар сбавил шаг, а потом и совсем остановился. Потоптался в нерешительности на месте и — бегом к машине.

По какому-то одному ему известному признаку владелец «Сирены» сразу определил: этот русский парень в военной форме толк в машинах знает. И не стал сопротивляться неожиданному вмешательству Захара, больше того, охотно отдал автомобиль в полное его распоряжение. А тот прежде всего стал проверять, есть ли искра. Быстро и ловко снял крышку прерывателя-распределителя, прочистил и отрегулировал зазор между контактами. Когда затем разомкнул их, сверкнула огненная змейка. Искра была, а «Сирена», черт бы ее побрал, не заводилась.

Бросив тревожный взгляд в сторону станции: «Ничего, ничего, еще успею», Захар отсоединил трубку от карбюратора, ручным подключением проверил бензонасос. И тут все в порядке. Бензин поступает в карбюратор нормально, но проклятая машина по-прежнему молчит.

Больше медлить было нельзя. Бежать, бежать! Иначе поезд уйдет. Захар судорожным движением смахнул со лба крупные капли пота, схватился за конденсатор. Может, он пробит?..

В тот момент, когда Захар убедился, что и конденсатор — да провались ты все на свете! — исправен, послышался отдаленный стук колес, показались перебегающие от дерева к дереву огоньки — светились окна вагонов. На какие-то секунды (станция была маленькая, поезда останавливались на ней ненадолго) огоньки застыли на месте, затем снова побежали между сосен.

С последним скрывшимся из глаз вагоном внутри Захара, под самым сердцем, что-то жалобно тренькнуло и оборвалось…

Все! Теперь уже можно и не спешить. Другого поезда не будет. Захар неторопливо подошел к поваленной сосне, снял с себя шинель, положил ее на источающий смоляной аромат ствол и вернулся к машине. Не вылезал из-под капота, пока не нашел неисправность.

«Гу-уррр!» — наконец-то послушно зарокотал двигатель.

Ох, какой благодарной улыбкой одарила Захара женщина! Как восторженно смотрел на него мальчик с выбивающимися светлыми кудряшками из-под шерстяной шапочки! Как крепко жал руку незадачливый владелец «Сирены»! И все трое, перебивая друг друга, горячо и взволнованно говорили, говорили. Захар внимательно их слушал… и ничего не понимал. Не потому, что был с польским не в ладах. Просто он еще не мог прийти в себя от всего только что случившегося.

Машина ушла, угли в костре потускнели. А Захар сидел на поваленной сосне, упираясь в колени руками и положив на них подбородок. Казалось, он навсегда застыл в этой неудобной позе. Но вдруг поднялся, вскинул голову к небу. Оно успело очиститься от туч, и он сразу же нашел «свою» звезду. Долго смотрел на нее.

— Понимаешь, Зинулька, петрушка-то какая, — сказал вслух. — Видишь, как все получилось?

Визг резко затормозившей машины заставил Захара взглянуть на дорогу. В нескольких шагах от него стояла знакомая «Сирена». Из нее выскочил хозяин. Приложил руку к груди, зачастил:

— Пшепрашам! Бардзо, бардзо пшепрашам!..

Захар удивился: «Извиняется. Да еще очень и очень. За что?»

А поляк уже ухватился за рукав Захара, потянул к машине.

— Что-нибудь опять произошло? Сломалось?

Поляк энергично запротестовал:

— Не!.. Я… это… как это…

Хоть и не сразу, но Захар все-таки понял, что хотел сказать собеседник. Он извинился, оказывается, за то, что уехал, на радостях забыв поинтересоваться, куда так спешил товарищ советский сержант. Жена, пани Божена, уверяет, что сержант торопился на вокзал. Если это действительно так…

— Нет, спасибо, мне уже никуда не надо, — ответил Захар.

— Ушел поезд? — догадался владелец «Сирены». — Пшепрашам бардзо, а товарищу советскому сержанту далеко ехать?

— В том-то и дело. Километров двадцать пять, не меньше.

— Двадцать пять?! — вскричал мужчина. — Всего-навсего? Тогда прошу! — И он распахнул дверцу «Сирены».

Захар стремительно шагнул, словно боялся: а вдруг машина уйдет без него. И все же, прежде чем сесть в нее, еще раз отыскал звездочку, что теплилась чуть выше и правее Большой Медведицы.

ПИСЬМО

Борис Астафьев служит второй год и к строгой армейской жизни успел привыкнуть. Некоторым, особенно новобранцам, она кажется тягостной. Шутка ли, все двадцать четыре часа в сутки расписаны по минутам: когда подъем, а когда отбой, где будут проходить занятия, в какое время идти в столовую… Как тут не пригорюниться? Астафьева же все это теперь нисколько не смущает. И от утренней физзарядки он не отлынивает, и на занятиях, если к тому же они проводятся в поле, пота не жалеет, и личное время не меньше других любит…

Наступает оно, личное время, после ужина, и его не так много — всего полтора часа. Но коль не транжирить попусту, а проводить с пользой, эгей, сколько можно сделать. Астафьев успевает и новый подворотничок пришить, и телепередачу посмотреть, и неиссякаемые байки непревзойденного в роте балагура Афони Сыроваткина послушать. Но сегодня, правда, не до этого: он получил письмо от Кати.

Ой, Катька, Катенька, Катюша! И в кого она такая уродилась? В отца? Не-ет. Как и полагается, наверное, работнику финансового органа, отец очень выдержанный, серьезный человек. А она… В мать? Ни капельки! Во всем гарнизонном госпитале, где та заведует хирургическим отделением, не найдешь, пожалуй, более спокойной женщины. Екатерина же и минуты не посидит на месте. В ее иссиня-темных глазах будто бесенята резвятся…

«Моя, моя, моя…» — беззвучно шевелит Астафьев губами и тут же встряхивает головой, испуганно осматривается: не наблюдает ли за ним кто, не догадывается ли о его мыслях и чувствах? Нет, все нормально. Ребята заняты своими делами. В ленинской комнате тот самый разноголосый шум, который тут обычно не утихает в личное время. Кто-то в дальнем углу, поди ефрейтор Науменко (за спинами других его не видно), заставляет надрывно гудеть гитару. Несколько человек окружили непримиримых шахматных противников — сержанта Сегизбаева и рядового Максимова, громко комментируют каждый их ход. Ротные острословы, как всегда, собрались возле Афони. Здесь то и дело вспыхивают взрывы хохота.

С минуту Астафьев прислушивается к далеким раскатам грома, который все чаще и все явственнее врывается в ленинскую комнату, задумчиво смотрит на голубоватые всполохи молнии, затем осторожно-осторожно, словно соткано оно из нежнейших паутинок, прикрывает ладонями письмо любимой, прижимается к нему щекой, смыкает густые ресницы. И тотчас видит Катю такой, какой она была в то раннее июньское утро…

Перед восходом солнца внезапно нарушилась телефонная связь. Командир послал на линию Астафьева. Километрах в двух от военного городка тот обнаружил неисправность — порыв кабеля, устранил ее и, чтобы снова не тащиться полем по вымахавшей до колен сурепке, сделал крюк — свернул на дорогу. Еще издали заметил у ее обочины одинокую фигуру. Когда приблизился, увидел, что это девушка. Была она в кремовом платье, такого же цвета туфельках на широких каблуках. У ног стоял коричневый чемоданчик.

«Ждет попутную машину, — сразу определил Астафьев. — Чудачка! В такую рань, да еще в воскресенье… Придется помочь».

— Разрешите, пани?

В глазах девушки вспыхнули веселые искорки:

— Я, товарищ ефрейтор, такая же пани, как и вы пан.

Он звонко рассмеялся:

— Выходит, ошибся малость, принял вас за местную. Прошу извинить. Кстати, вам куда?

— Да вон на горизонте, видите?

— Под счастливой звездой родились, девушка. И я туда. Давайте вашу ношу!

Чемоданчик оказался довольно увесистым, но Астафьева это не огорчило. Все его внимание — на неожиданной спутнице. Через сотню метров он успел рассмотреть, что ей, видимо, нет еще и девятнадцати, что, судя по выбившимся из-под капронового платка каштановым колечкам, у нее должны быть очень нежные волосы и что ее яркие губы совершенно не нуждаются в помаде.

— Вы давно, девушка, в нашем гарнизоне? Что-то я ни разу вас не встречал.