Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 13)
Слушал Астафьев Сыроваткина и голоса его не узнавал. Смотрел и видел словно впервые: серьезно-сосредоточенный, собранный, подтянутый.
«Значит, — решил Астафьев, — дела мои плохи». Спросил:
— Давно я тут, Афанасий?
— Четвертый день отхаживают. Воды нахлебался — не дай боже, а тут еще бревно…
— Бревно? Постой, постой! Так вот оно что… Это меня, значит, плывущим бревном. — Астафьев дотронулся до затылка и ощутил острую боль. — А как же я?..
— Как? — переспросил Афоня и показал на незнакомца: — Он выручил. Еще с берега кричал тебе: нельзя, нельзя, да ты, верно, не слышал. А как увидел, что тебя смыло с моста, разделся и — в воду… Ой, — звонко шлепнул себя по лбу Афоня, — познакомить-то я вас забыл!
Парень охотно протянул загорелую руку:
— Капрал Ежи Любаньски.
— Ефрейтор Борис Астафьев.
— Теперь полный порядок, — радостно заключил Афоня. Лицо его сияло: — Ты, Боря, еще не знаешь Ежи. Это такой человек, такой! Ну, в общем, настоящий! Хотели мы ему транзистор подарить, а он знаешь что? Рассердился на нас. Честное слово. Мне, говорит, и без того вручена слишком большая награда. А ему, знаешь, наш комдив сам прикрепил к мундиру гвардейский значок. И потом, говорит Ежи, разве между братьями по духу, по оружию, по общему делу могут быть какие-то счеты? Так и сказал. Мувил, Ежи?
— Так ест. Гаварил, — смущенно улыбаясь, ответил Любаньски.
Афоня встал:
— Пора нам, Боря. А то в следующий раз не пустят. Медицина, она какая… Ох, чуть не забыл. Ты тогда в ленкомнате письмо оставил. Помнишь?
— Помню. Отправил?
— Нет. Оно же не дописано. Держи.
Когда дружные, гулкие шаги Афанасия и Ежи затихли в пустынном коридоре лазарета, Астафьев развернул письмо. Оказывается, он рассказал почти обо всем, что интересовало Катю. И какие книги прочитал за последний месяц, и что показывают поляки по своему телевидению, и, конечно же, о своих чувствах.
«Чую, Катерина, — писал Борис, — насчет разлуки ты хитришь, не хуже меня знаешь ей цену. Но раз хочешь, отвечу: если любовь настоящая, то никакая разлука ей не страшна. Более того, она даже становится прочнее, надежнее, потому что испытывается, временем. Где-то, не помню только где, я вычитал: разлука для любви — все равно что ветер для костра. Маленький костер затухает, а большой разгорается еще ярче. Вот так-то, моя ненаглядная!»
Не ответил Астафьев лишь на единственный вопрос, который Катя неизменно задает в конце каждого своего письма: о его самочувствии, о настроении. По правде сказать, вопросу этому обычно он и внимания-то не придавал, считал: задает его Катя ради простой любезности. А оказалось вот, не зря она волнуется…
Дежурная сестра уже давно принесла по просьбе Астафьева шариковую ручку, а он все никак не мог собраться с мыслями, не знал, что же теперь написать. Наконец, склонившись над листком бумаги, четко и твердо вывел:
«Не беспокойся, родная, все в порядке. Служба идет нормально, настроение бодрое, самочувствие отличное».
ДОМ НА БЕРЕГУ ВАРТЫ
Уже вторые сутки шел этот бой. Но определить, кто же выйдет из него победителем, все еще было трудно. Хотя и наметилось превосходство «восточных», «западные» вовсе не собирались отступать. Больше того, был момент, когда они, выдержав оборону, сами перешли в решительное наступление, едва не вышибли своего «противника» с занятых позиций.
— Ну и ну, — в минуту короткой передышки покачал головой Бурмистров, обращаясь к командиру роты. — Можно подумать, товарищ старший лейтенант, что бой «западные» принимают за всамделишный.
— Так оно и есть, старший сержант. Так и есть, — озабоченно ответил Воронин. Устало улыбнулся, приподняв шлемофон, вытер слипшиеся на лбу колечки светлых волос. — А иначе и быть не может. Нет! Учимся не ради забавы…
И вот лишь с полчаса назад, после того как «восточные» обрушили всю мощь артиллерийского огня — земля содрогалась, и небо, чудилось, готово расколоться пополам, — «западные» вынуждены были отступить.
— Теперь, старший сержант, — передал по переговорному устройству повеселевший Воронин, — теперь выжимай из своего коня все сотни лошадиных сил.
— Есть! — незамедлительно ответил Бурмистров.
По танку прошла нервная дрожь. Затем он легко и плавно, будто и не весил тонны, тронулся с места. На отполированных до зеркального блеска траках гусениц замельтешили солнечные зайчики…
Что делается там, снаружи, Бурмистров слышал плохо. Могучий рокот двигателя заглушал внешние звуки. И видеть многое не мог — внимание его целиком было поглощено дорогой. Но он отлично знал: не одна их машина — весь полк рванулся вперед, наседая на плечи «противника».
«А первые все-таки мы. Как и хотелось старшему лейтенанту. Теперь, поди, доволен», — подумал Бурмистров о Воронине. Тот занимал сейчас место командира экипажа. Где-то здесь, на подступах к Варте, водил в бой свою тридцатьчетверку и его, Бурмистрова, отец.
Мать рассказывала: последнюю весточку от отца она получила весной сорок пятого, из-под Познани. Значит, говорила со скорбной убежденностью, и погиб он там. Егор не спорил, хотя слова извещения «пропал без вести» тревожили, мучили, не давали покоя своей неопределенностью, рождали всевозможные предположения. Поэтому, когда минувшей осенью уже отсюда, из Польши, ездил в отпуск в свою родную Козловку, еще раз перечитал фронтовые письма отца, что не так-то легко и просто. Ведь с тех пор минуло около трех десятилетий, и в некоторых треугольниках, кроме печати с номером полевой почты да пометки «проверено военной цензурой», время стерло половину строк. И все же Егору повезло: сумел разобрать фразу, которая раньше никак не давалась.
«Моя родная, единственная! Пишешь, страшно скучаешь. А я, я? Но скоро, родная, скоро. Уже подходим к слиянию самого большого притока с последней перед Берлином самой большой рекой…»
Егор улыбнулся. Отцу удалось убить сразу двух зайцев: и бдительность цензуры усыпить (впрочем, в конце войны она была не столь уж строгой), и свое местонахождение указать довольно точно. Разве трудно догадаться, что «самый большой приток» — Варта, «самая большая река перед Берлином» — Одер. А слияние их происходит в Кюстрине — городе, до которого отсюда, от района теперешних тактических учений, рукой подать.
Мысли об отце не мешали, не отвлекали Егора от стремительно развивающейся атаки. Наоборот, был он предельно сосредоточен, внимателен, подтянут. Даже моргнуть лишний раз боялся — вдруг на дороге появится что-нибудь такое, хоть отдаленно касающееся отца, а он не увидит, просмотрит. И, подгоняемый этим страстным желанием увидеть, не просмотреть, Егор, не замечая того сам, все наращивал скорость. День выдался тихий, спокойный, а вокруг танка бушевал ураган. Взвивающаяся густыми клубами пыль, словно бы опомнившись, поднималась над свежей колеей уже после того, как лязганье гусениц раздавалось далеко впереди.
Внезапно, будто вынырнув из-за горизонта, над полем поднялась зубчатая и потому, быть может, казавшаяся неприступной стена леса. Но танк, не сбавляя скорости, беспрепятственно нырнул в зеленую мглу.
Лесная дорога была извилистой и узкой. Выстроившиеся по ее сторонам деревья переплелись пышными, щедро одетыми молодой листвой кронами, образовав темный коридор, где малейшее неосторожное движение механика-водителя могло обернуться неприятностью. На крутом повороте легко было врезаться в дуб, защищенный ребристой корой, как броней. А в одном месте дорогу прорезала такая глубокая колея, что из нее выглядывала лишь башня танка. Но и дуб-великан, и зловещая колея остались позади.
Вырвался танк из леса так же внезапно, как и нырнул в него. Сразу за опушкой протянулась широкая лента реки. Бурмистров на мгновение даже зажмурился. Здесь, на просторе, было столько света! Казалось, нет вокруг ни одной песчинки, ни одной былинки, чтобы веселые лучи солнца не высекали из них золотые искорки. Затопили, в расплавленное серебро превратили они и вспененные воды Варты.
— Стой! — раздался в наушниках хрипловатый голос Воронина.
— Есть! — ответил Егор в ларингофон.
Танк послушно застыл на месте. Откинув тяжелую крышку люка, Егор спрыгнул на землю, увидел разминающегося, словно всадника после долгой езды, командира роты.
— А вы, товарищ старший лейтенант, присядьте. Скорей отойдут ноги-то!..
Егор прокричал это изо всей силы, однако Воронин его еле расслышал. Слова тонули в грохоте боя. Над головой, разрезав небо металлическим звоном, промелькнула пара истребителей-бомбардировщиков. Из-за холма, верблюжьим горбом вздыбленного за поворотом реки, наплывали залпы орудий. Кромку отлогого песчаного берега одновременно вспороли три мощных взрыва, и в сгустках дыма в воздух взметнулись огненные шары. Точки и тире выбивали автоматы, захлебывались в скороговорке пулеметы, ахали хлесткие удары гранат.
Наслаждаясь каждым глотком, Егор несколько раз втянул в себя воздух, напоенный ароматом лесной сырости, речной свежести, и присоединился к Воронину и остальным членам экипажа, уже приступившим к подготовке танка для преодоления Варты под водой. Работали быстро и молча. Лишь прибежавший сюда заместитель командира роты по технической части иногда весело бросал:
— Поднажмем, орлы! Поднажмем!
И «орлы» нажимали. Знали: каждая секунда на счету. Чем стремительнее они форсируют водную преграду, тем успешнее пойдет общее наступление «восточных» и тем больший урон понесут «западные».