Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 14)

Перед тем как снова забраться в машину, Егор в каких-нибудь десяти-двенадцати метрах от себя вдруг увидел фиалки. «Вот чудо-то! Уж не мерещится ли?» Тряхнул головой. Нет, не мерещится. От реки до леса распластался промытый вешними водами, прогретый раскаленным солнцем песок, и на этой безжизненной, как Сахара, полосе — ярко-фиолетовый островок. Бросив отчаянный взгляд на Воронина, который уже наполовину скрылся в башне, Егор метнулся к цветам, не выбирая, вместе с травой захватил одну горсть, другую… Едва занял свое место в отделении управления и перевязал фиалки скрученным в жгутик носовым платком, чтобы не рассыпались, последовала команда Воронина:

— Вперед!

Приблизившись к самой кромке берега, Егор включил первую передачу, и танк, взметнув изумрудные брызги, врезался в Варту. Вода кипит, бурлит, все выше и выше поднимается по броне. Вот уже в ней скрылись гусеницы, вот она подобралась к самым триплексам — этим крошечным оконцам-щелкам, закрыла их. В машине как-то сразу стало прохладнее, воцарился полумрак, горели лишь плафоны да перемигивались зеленые огоньки приборов. Вместе с дневным светом растаял и грохот боя. Танк шел под водой.

«Как-то там Котрикадзе? — подумал Егор о заряжающем, пришедшем в экипаж совсем недавно. — Первый раз ведь… Да и Сосновский… Наводчик — что надо, а в таком деле тоже новичок. Впрочем, о нем можно не беспокоиться. Если и бегут мурашки по телу, вида не покажет. У него всегда шуточки-прибауточки, как бы трудно ни было. Недаром комроты говорит…»

Что именно говорит Воронин о ефрейторе Сосновском, Егор не досказал себе, потому что стал размышлять о самом командире роты, вернее, вспомнил вчерашний разговор с ним.

— Так как, старший сержант, решил? — спросил Воронин. — Через полмесяца кончается срок твоей сверхсрочной службы. Послушайся же меня, оставайся еще.

— Посмотрим, товарищ старший лейтенант, как пройдут учения, — уклончиво ответил Егор. — Да и хорошенько пораскинуть умом нелишне…

С тех пор как танк погрузился в воду, прошли, наверное, считанные минуты. Но как много каждая из них значит для Егора! Здесь, в глухом и слепом подводном царстве, время имеет иное измерение. Тут, пока гусеницы легонько прощупывают дно реки, успеешь перебрать в памяти всю свою жизнь, окинешь мысленным взором то, на что там, наверху, потребовались бы, возможно, долгие часы…

Торопит, подгоняет белопенные волны Варта, не зная передышки, катит их над головой Егора. Он же видит свою до боли сердечной дорогую Волгу. Раньше, когда ее еще не прорезала плотина Куйбышевского гидроузла, распугивая барахтающихся в пыли кур, ездил купаться на стареньком велосипеде. А ныне Волга вплотную подступила к родной улице, плещется у калитки пятистенника с резными наличниками, где прошло не столь далекое его детство. Хоть ныряй прямо с крыльца.

«А дом-то уже покосился — срубил его отец еще перед войной, — думает Егор. — Но мама все боится: снесут. Успокаивал: дадут, мол, взамен квартиру со всеми удобствами. Говорит: ничего мне не надо — ни газа, ни ванны. Хочу умереть в своей избе. А может, еще и Антон вернется. Мало ли чего на белом свете не бывает. До сих пор возвращаются без вести пропавшие. Может…»

Глухой толчок машины — и мысли Егора оборвались. Видимо, гусеница прошлась по камню, а возможно, и по чему-то другому, но такому же твердому. Особой тревоги Егор от этого не испытал, однако стал еще собраннее. Прикинул время, проведенное на дне реки, выходило: вот-вот должен быть противоположный берег. И верно, вскоре с триплексов сошла вода, полумрак в танке сменился теплым светом ласкового дня. Снова в машину проник приглушенный грохот боя. Егор тотчас отозвался на его призывный клич. С брони еще стекали хрустальные струйки, а он уже перешел на повышенную передачу.

Брызнули искры из присыпанного песком валуна, по которому прошлась гусеница, хряснуло переломленное пополам бревно, и танк, нетерпеливо урча, взлетел на высокий, поросший красноталом берег. Здесь сразу же начинался сосновый бор. Постепенно сужаясь вдали, тянулась широкая, будто выверенная по линейке, просека. На ней ни бугра, ни ямы — словно выутюженное полотно. Мчись, пока не настигнешь отступающего «противника», пока хватит горючего. Но, вычерчивая над бором крутую дугу, в бледно-голубое небо взвилась красная ракета. За ней желтая, а затем снова красная.

Отбой!

Егор остановил свой танк у старой сосны с отсеченной верхушкой. То ли ветер-озорник набедокурил, то ли молния полоснула огненным жалом. Провел ладонью по шершавой коре:

— Ничего, подружка, ничего. Ты еще поживешь.

Потом вышел на середину просеки, стал наблюдать, как подтягиваются остальные машины. Через несколько минут все были в сборе. И тут же приказ: «Командирам батальонов и рот к командиру полка». Проводив долгим взглядом слегка прихрамывающего Воронина (после продолжительного нахождения в танке у него почему-то всегда побаливали ноги), Егор подозвал заряжающего:

— Рядовой Котрикадзе, узнайте насчет обеда.

— И растолкуй там повару, Шота, — добавил Сосновский, — что воевали мы по-гвардейски. Соображаешь?

— Саабразым! — пообещал Котрикадзе.

Егор хотел что-то сказать, но, усмехнувшись, махнул лишь рукой и отошел к сосне с поломанной верхушкой. Сел, прижался к ней спиной. Отдыхал. Ведь никто никогда не узнает, чего ему стоил рывок через Варту под водой. Если не месяцев и недель, то уж нескольких дней-то те минуты стоят…

Неподалеку треснула сухая ветка, зашуршала прошлогодняя хвоя. Егор открыл глаза. Шагах в пяти, обхватив ручонками молодую березу, на него в упор, не мигая, смотрел белокурый мальчуган.

— Фю-тью, — удивленно присвистнул Егор, — и откуда ты, братец, взялся?

Малыш не ответил. Потому ли, что не понял вопроса, или его отвлек обеспокоенный женский голос: «Яцек, Яцек, где ты?» Нерешительно переступил с ноги на ногу, словно бы раздумывая: отозваться или не надо? Решил промолчать. Егор, заинтересованно следивший за ним, засмеялся:

— Ну, брат, вижу, настоящий мужчина. А все-таки идти надо. Ведь тебя зовут, правда?

Мальчик опять не ответил. Зато на пухлых румяных щеках образовались ямочки. Его улыбка была такой чистой, светлой, неудержимой, что Егор весело воскликнул:

— Ага, все-таки, значит, понимаем друг друга, верно? Ну что ж, — принял неожиданное решение для себя, — пойдем, отведу тебя к маме. Тут, думаю, недалеко, а? — И другим, строго официальным тоном: — Ефрейтор Сосновский, отлучусь минут на десять.

— Понял, товарищ старший сержант, — глухо донеслось из танка.

Сначала они шагали по узенькой, проложенной сернами тропе. Потом началась ежевика, ощетинившаяся свирепыми колючками.

— Пойдешь ко мне?

Егор выразительно протянул руки, не очень-то, впрочем, уверенный, что его маленький неразговорчивый спутник даст согласие. Однако тот откликнулся с явным удовольствием, крепко обхватил шею большого русского дяди. Так и вышли они на просторную поляну, посреди которой возвышался увенчанный телевизионной антенной дом из красного кирпича. У ворот, тоже кирпичных, стояла миловидная женщина. Тревожно поглядывая во все стороны, звала:

— Яцек, Яцек!..

Егор осторожно опустил мальчика на землю.

— Вот он, пани, ваш Яцек. Цел и невредим.

Женщина быстро наклонилась, поцеловала сынишку, потом, выпрямившись, подняла взгляд на Егора и на таком же румяном, как у Яцека, лице ее одновременно отразились недоумение, удивление, радость. Сочные, чуть припухшие губы побледнели.

— Не, не, не можливе…

Ничего не понимая, Егор смущенно пробормотал:

— Вы… Вы, пани, так смотрите на меня… Может, какой непорядок? Говорю, пожонтка нема?

Критически осмотрел себя: все вроде как надо. Комбинезон новый — получил перед самым учением, — и к шлемофону не придерешься. В чем же дело?

Женщина, видимо, догадалась, о чем думает Егор, энергично запротестовала: «Не, не, не!» Порывисто схватила его за рукав, и не успел он опомниться — оказался в доме, в комнате с цветастыми занавесками.

— Вот, — не сказала, а выдохнула и показала на старинный, пожалуй еще довоенной поры, диван, как бы вросший в массивную стену у распахнутого окна.

Все больше недоумевая, что бы могло это значить, Егор приподнял голову и над высокой спинкой дивана увидел в рамке под стеклом снимок танкиста. В комбинезоне и шлемофоне, он был сфотографирован у кирпичных ворот дома с какой-то белокурой девчуркой на руках…

За спиной Егора послышалось сдавленное всхлипывание. Он резко обернулся. Плакал не Яцек, как мелькнула мысль, плакала его мать. Она вдруг непостижимо изменилась — вроде бы даже ростом уменьшилась, и, правда, смутно, отдаленно, но все-таки стала похожа на ту девочку, которая была на фотографии.

Егор снова повернулся к снимку, всмотрелся уже внимательнее и теперь увидел то, чего не заметил сначала. Хотя снимок от времени и пожелтел, все-таки можно было рассмотреть, что изображенный на нем танкист здорово напоминает то ли самого Егора, то ли его отца. Ну, что это Егор — решительно отпадало: в здешних местах он оказался впервые. Отец? И правда — вот чудо! — не отец ли? Такие же широкие, дугою выгнутые брови. Тот же, с легкой горбинкой, нос. И ямочка на подбородке. Но на этом сходство и заканчивалось. Из-под шлемофона танкиста на снимке выбивалась прядь непокорных волос, а отец всю жизнь носил очень короткую прическу. И еще, самое главное: лицо сфотографированного было чистым, гладким, правую же щеку отца перехлестнул неровный рубец. Эту рану он получил летом сорок четвертого в Пулавах — городке под Люблином. Лечился в госпитале в Алатыре. Потом ему дали трехмесячный отпуск, после которого снова — на фронт. Письма присылал теперь чаще, чем раньше. Знал: должен стать отцом. Старался приободрить свою молодую жену, успокоить. «Главное, родная, не бойся. Все будет хорошо. Еще чуток — и войне конец. Так что, может, на праздник буду дома. Как раз наш первенец появится».