Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 16)

Но странное дело, именно после того, как дала себе твердое слово не разговаривать с Уваровым, что-то властное, чему не в силах была противиться, потянуло к нему. И когда глухой ночью приехали в Варшаву, она искренне огорчилась, узнав, что жить им придется в гостинице на разных этажах. Зато потом, когда отправились в поездку по стране, ее место в комфортабельном автобусе — бывают же такие приятные случайности — оказалось рядом с Уваровым. Уютно прижавшись к мягкому, откинутому назад сиденью, призналась:

— Знаете, Семен Гаврилович, мне с вами как-то покойно…

— Прикажете считать за комплимент? — в острых глазах его неожиданно полыхнули смешинки.

За всю дорогу ни разу, кажется, не начинал он разговора первым — ни со Светланой Аркадьевной, ни с другими пассажирами. Только однажды, километрах в пятнадцати — двадцати за Ченстоховой, попросил водителя:

— Пане керовцо, зараз бендзе каплица. Проше затшиматьсе.

И как тогда, в поезде, когда узнала, что Уваров полковник, так и сейчас Светлана Аркадьевна удивилась:

— Вы говорите по-польски? Ведь такое трудное произношение! Все же я поняла: просите водителя остановить машину. А что такое «каплица»?

— Вон, — кивнул Уваров в сторону изгиба дороги. Там, на опушке подступившей к шоссе рощицы, возвышалась часовня из тесаного камня.

Едва автобус остановился, Уваров с легкостью, какой от него никто не ожидал, спрыгнул на землю, без видимых усилий перемахнул через широкий кювет. С минуту постоял у часовни, погладил ее стены в тех местах, где они были выщерблены, — очевидно, след осколков минувшей войны, — затем прошел вперед, потоптался на одном месте, перешел на другое и тут, склонив голову, стал внимательно рассматривать что-то под ногами…

Когда, молчаливый и задумчивый, вернулся в автобус, Каплюньков спросил во всеуслышание:

— Вы что-то там так долго искали. Уж не клад ли?

Кто-то хихикнул. А Светлана Аркадьевна возмущенно стиснула кулачки. Уваров молча прошел к своему месту, сел и лишь после этого негромко ответил:

— Нет, Каплюньков, не угадали. Хотя земля здесь — поистине клад: кровью пропитана. В том числе и моей.

В машине повисла неловкая тишина. Лишь монотонно гудел двигатель да шуршали колеса по отполированному асфальту.

В Освенцим приехали перед заходом солнца. Здесь должны были переночевать, утром осмотреть концлагерь, а затем двинуться дальше, по намеченному еще в Варшаве маршруту. Но Светлана Аркадьевна не очень уверенно предложила:

— Товарищи, а зачем откладывать осмотр на завтра? Я столько читала, слышала про этот ад… Все равно не смогу уснуть. Лучше уж сразу…

К ней присоединили свои голоса еще несколько человек. В их числе и Уваров. Было решено: концентрационный лагерь осмотреть сегодня же.

— Можно и так, — согласился экскурсовод. — Только придется быстро: времени маловато.

И двинулся вперед, увлекая сразу притихших туристов в глубину лагеря.

А Уваров и Светлана Аркадьевна задержались возле массивных железных ворот с надписью по-немецки: «Только работа делает человека свободным». Делала ли? Бывший комендант комбината смерти Рудольф Гесс, схваченный после войны, в своих «Воспоминаниях» писал:

«В Освенциме этот лозунг был анахронизмом и походил на издевательство и насмешку. Никого из узников трудолюбие и усердие в работе не привело к свободе».

Слева от ворот возвышалась сторожевая вышка. На ней в те годы постоянно маячил часовой, вооруженный пулеметом. При малейшем подозрении на побег открывал огонь. Бил без промаха. А если и не попадал, все равно пленника ожидала неминуемая смерть. Ведь на его пути стояло ограждение из колючей проволоки, по которой пропускали ток.

Смущенно поглядывая на Светлану Аркадьевну, Уваров осторожно дотронулся кончиком пальца до проволоки.

— Тогда это было смертельно. Малейшее прикосновение — и конец. Кто решался на последний шаг в жизни, шел на проволоку. Так называли самоубийство.

Тут же, у входа в лагерь, росла старая береза. Как несколько часов назад Уваров гладил выщербленные осколками стены часовни, так теперь медленно-медленно провел заметно подрагивающей ладонью по шелушившейся коре березы.

— Гитлеровцы не срубили ее, чтобы засвидетельствовать свою любовь к природе. Но именно здесь, около этой березы, человек в последний раз слышал свою фамилию — потом ее заменял номер. Около нее в последний раз стоял он в своей одежде. Отправлялись мы отсюда в бараки уже во всем полосатом, арестантском…

Светлана Аркадьевна подумала, что, вероятно, ослышалась.

— Кто «мы», Семен Гаврилович?

Ответил он не очень охотно:

— Ну, Ришард… я… другие… — Склонив голову, прикрыл лицо ладонями, но, словно чего-то устыдившись, сразу же их и отдернул: — Идемте! А то мы совсем отстали.

Однако не сделали, пожалуй, и сотни шагов — опять остановились.

— Видите вон барак? Тогда их называли блоками. В нем с Ришардом и жили. На одних нарах. Только я на первом ярусе, он на третьем. А где было взять силы, чтобы взбираться на них? На людей мы не походили — на их тени. Трудно было Ришарду. Ему было особенно трудно…

— Его казнили, Семен Гаврилович?

— Ришарда? Не успели. Умер после войны. Сын и дочка остались. Все к себе звали, в каждом письме. — Уваров приложил руку к сердцу: — А я никак не мог. Теперь хоть на детей посмотрю. Идемте.

И потом, много времени спустя, Светлану Аркадьевну будут мучить по ночам кошмары Освенцима. То ей приснится лагерная кухня. После вечерней поверки здесь устанавливали передвижную виселицу. Сгоняли всех пленных. Они должны были смотреть, как вешают их товарищей. То увидит орудия пытки. Чаще столб. «Провинившегося» подвешивали на нем за вывернутые назад руки. Нередко мерещился и «козел». На нем били розгами. Полагалось 25 ударов. Но, усердствуя, эсэсовцы давали их до семидесяти пяти. Наказуемый обязан был громко считать по-немецки каждый удар. Если ошибался, все начиналось снова. То окажется в корпусе, в котором, по свидетельству Гесса, врачи СС занимались «врачебной деятельностью». Их цель была одна: разработать наиболее эффективные методы убийства славян. И как же преуспели в этом! Уничтожили четыре миллиона человек.

Осматривая лагерь, Светлана Аркадьевна с трудом переставляла отяжелевшие ноги и испытывала такую физическую боль, что кружилась голова. А когда вслед за Уваровым вошла в четвертый корпус, боль стала невыносимой. Поспешно прислонилась к стене, иначе, пожалуй, не устояла бы.

Тут, в четвертом корпусе, возвышалась гора человеческих волос. Россыпью. В бумажных мешках. В тюках. Несколько тонн. Их тогда продавали, как, скажем, продают кудель. По пятьдесят пфеннигов за килограмм. Или отправляли на заводы фирмы «Алекс цинк». Получалась портняжная ткань. Рулоны такой ткани находились здесь же.

Переведя дыхание и собрав силы, Светлана Аркадьевна вслед за Уваровым двинулась дальше, к «стене смерти», у которой тогда расстреливали обреченных. Раздавались отрывистые команды. Лязгали затворы. Щелкали сухие выстрелы. С глухим стуком падали бездыханные тела. Сейчас было тихо-тихо. Лишь чуть слышно потрескивали стеариновые свечи, беспокойными язычками пламени облизывая прохладный воздух, да невнятно шелестел скорбный голос, сопровождаемый негромкими мерными ударами. Это какая-то женщина, вся в черном (возможно, она и зажгла у «стены смерти» свечи), молилась на коленях.

Может быть, если бы кроме женщины в черном тут еще были люди, слышались голоса других, Светлане Аркадьевне и дышать было бы легче. А так задыхалась. И мертвая тишина оглушила. И соленые слезы разъедали глаза.

Не скоро успокоилась, не скоро пришла в себя. И поняла не сразу, что они вошли в подвал одиннадцатого блока, стоят в той самой камере, в которой пленников отравляли газом. Массивная деревянная дверь, испещренная полосками: это, задыхаясь и ломая ногти, исцарапали узники. Голые каменные стены. Недосягаемо высокий потолок. Цементный пол. И крошечное, перекрещенное решеткой окно.

— Но ведь здесь можно было задохнуться и без газа, — узнав, что размер темницы всего лишь семь квадратных метров, а загоняли в нее гитлеровцы по сорок — сорок пять человек, ужаснулась Светлана Аркадьевна.

— И задыхались, — сказал Уваров. — За ночь — пятнадцать — двадцать трупов. Впрочем, тут, в подвале, есть стоячий карцер. Там воздуха узникам отпускалось еще меньше.

Карцер этот — меньше квадратного метра на четверых, с отверстием в пятикопеечную монету, через которое поступал воздух, — походил на собачью конуру. Но собака в своей конуре вольна и сидеть, и лежать, а узник в карцере мог только стоять. Вползал он в него через небольшую дыру наподобие подтопка у печи. Если за ночь не умирал, утром выводили его на работу — осушать болота, копать дренажные рвы, таскать огромные дорожные катки. А вечером загоняли снова. Причем посаженному за попытку к бегству не давали ни крошки хлеба, ни капли воды.

— Обычно больше трех-четырех суток никто не выдерживал, — тихо, неестественно спокойно говорил Уваров. — Но я был тогда очень сильный. Сравнительно, конечно, с другими. Только на пятый день потерял сознание. И в тот день в Освенцим ворвались войска 1-го Украинского фронта…

Светлана Аркадьевна вцепилась в рукав Уварова:

— Идемте, Семен Гаврилович, отсюда. Идемте!

— Да, да, — послушно отозвался он, — да, идемте.