Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 18)

Уже знакомый голос женщины-телефонистки оборвал размышления Лени:

— Ноль один ноль три? На проводе Куйбышев. Говорите. Говорите!

Слышимость оказалась отвратительной: писк, треск, шорох. С трудом и не сразу понял Леня, что разговаривает с ним Олег. Зато поняв, здорово обрадовался. Он думал, звонят родителям, а оказалось — ему. И звонил Олег, его двоюродный брат.

— Здравствуй, Олег, здравствуй! Говори медленней! — кричал Леня, пытаясь заранее догадаться, какое неотложное дело заставило брата звонить в половине четвертого ночи. Он совсем забыл о трехчасовой разнице во времени, о том, что там, в Куйбышеве, уже утро.

А дело оказалось такое. После их дедушки остался сбитый из фанеры сундучок, где он хранил привезенные с фронта потрепанную полевую сумку, почти новые кирзовые сапоги, в двух местах прожженную пулями пилотку, трофейный бинокль. Все эти вещи были как бы священными, к ним никто и никогда не прикасался. Но вчера мать Олега решила проверить, не завелась ли в сундучке моль. Моли не оказалось, зато в кармане гимнастерки обнаружила самодельный блокнотик. Не сразу догадалась, что это дневник, потому что в нем трудно было что-либо разобрать. Писал дедушка карандашом, а лет прошло сколько!

Мать отдала блокнот Олегу:

— Может, сынок, что и поймешь-разберешь. Глаза-то у тебя острые.

В конце концов ему действительно удалось расшифровать одну запись, правда не полностью. Но и в таком, неполном виде она лишила его покоя.

— Слушай, Леня, слушай, — там, на другом конце провода, в далеком-далеком отсюда родном городе волновался Олег, — я тебе прочитаю всю запись слово в слово. Слушай! Вот: «Любельские леса. 29 июля 1944 года. На моем счету немало выстрелов, отправивших фашистов на тот свет. Спасибо снайперской, ни разу не подвела. Но вчерашний выстрел был все-таки особенный. А получилось так. Из Гуры прибежал хлопак, рассказал: всех жителей деревни гитлеровцы сгоняют на площадь к костелу, где установлена виселица. Будут…» Слушаешь, Леня? Дальше ничего не разобрать, пятно какое-то на бумаге, наверно вода попала. А потом вот: «Все оцепенели. Первыми после выстрела моего опомнились фашисты. Схватились за свои парабеллумы, автоматы…» Леня, слушаешь? Опять буквы смыты. А кончается запись так: «И плакали от радости. И пели «Роту».

Олег замолчал. А в трубке хриплые, натужные вздохи. И нельзя было понять, то ли ветер шумит в проводах, то ли Олег так тяжело дышит. Но вот он снова:

— Леня, слышишь? Сначала я ничего не мог понять. А потом наш директор школы, Исай Гаврилович, — он в войну почти до Берлина дошел — говорит: Любельские леса — это в Польше. И твой дедушка, говорит, летом сорок четвертого воевал в польском партизанском отряде. Ну, я сразу звонить тебе. А то пока напиш…

Голос Олега заглох на полуслове. В трубке лишь протяжное и насмешливое: иш, иш, иш… И писк, треск, гул.

— Алло, Олег! Алло, алло! — надсадно твердил Леня, думая, что это помехи на линии заглушили голос Олега.

Ошибся. Телефонистка пояснила:

— Время вышло. Разговор окончен.

Словно не веря телефонистке, Леня упрямо держал трубку в вспотевшей руке, затем нехотя положил ее. И долго еще мысленно был он с Олегом, в родном мамином городе. Теперь уже сообразил: сейчас там утро. В той стороне, где, окутанные ранней дымкой, над Волгой тянутся к небу Жигулевские ворота, вот-вот должно взойти солнце. Сначала его лучи полыхнут зарницами на телеантеннах высотных зданий, потом расплещутся золотом по площади Куйбышева, по пустынным еще улицам — день воскресный, торопиться людям некуда.

Хотя телефонный разговор и не был доведен до конца, Леня отлично понял, для чего заказывал его Олег. Конечно же, он хотел попросить, чтобы Леня съездил в Гуру. Тут все ясно. Но где она, эта самая Гура, вот загвоздка. Их сколько в Польше — сразу и не сосчитаешь. Есть Зелена Гура (там ежегодно проводится фестиваль русской песни), есть Еленя Гура, Велька Гура, Мала Гура… А сколько просто Гур? Впрочем, Олег сообщил ориентир: Любельские леса. Значит, от них надо и плясать. Да, но дома он один. Мама уехала на экскурсию в Краков, а папин полк вечером вылетел из гарнизона по учебной тревоге. Но, пожалуй, даже хорошо, что он один. Папа-то ничего, мама же непременно начала бы охать-ахать. А сейчас он сам себе хозяин.

Леня соскочил с кровати, зажег свет. Спать решил больше не ложиться. За стеной, в соседней квартире, скоро должен подняться пан Новак. И сразу выскочит во двор на зарядку. Не прозевать, когда стукнет дверью: может, знает, где эти Любельские леса.

Через час с небольшим, помахивая мягким чемоданчиком, с которым обычно мама ходила в гарнизонный Дом офицеров на курсы вязания, Леня шагал на вокзал. Город уже просыпался. Сначала на вымощенной булыжником улице Леню обогнал рыбак-велосипедист, затем из темного подъезда протянувшегося на целый квартал мрачноватого каменного здания, позвякивая ведрами, вышли грибники…

Поезд, увозивший Леню, состоял всего из четырех вагончиков. В первые годы жизни в Польше такие поезда очень удивляли Леню, казались ему какими-то игрушечными, что ли. А теперь привык и к ним, и ко многому другому, что окружает его в этой стране. Вот и сейчас ему вовсе не было в диковинку, что соседка по купе, средних лет женщина, приняла его за поляка. Полюбопытствовала:

— Дале́ко пан еде?

— До Гуры, проше пани, — ответил Леня.

Еще не промелькнули последние станционные постройки, а он уже вынул из чемоданчика «В час дня, ваше превосходительство…» — и время для него перестало существовать. Оторвался от книги лишь после того, как соседка обеспокоенно дернула его за плечо:

— Гура, пане, Гура!

Выскочил Леня из вагона, проводил взглядом быстро удалившийся поезд, запоздало поблагодарил женщину:

— Бардзо дзенкуе!

Гура, до которой от полустанка было километра полтора-два, оказалась такой зеленой, что, не будь костела, возвышающегося причудливым темно-серым островком над садами, Леня принял бы ее за лесок. Фруктовые деревья начинались от самой околицы. И хотя уже шли последние дни сентября, ветви еще сгибались под тяжестью слив, груш, яблок…

Настороженно поглядывая вокруг, Леня медленно шел по единственной в селе улице, по обеим сторонам которой — совсем как в родимой России — шелестели чуть приметно позолоченной листвой березы, пламенели тяжелые гроздья рябины. Он был явно растерян. Ночью, когда слушал по телефону Олега, все представлялось просто и ясно. А теперь понял: дело гораздо сложнее. С чего начать поиски? К кому обратиться? И что он может рассказать о пребывании дедушки здесь, в Гуре, если спросят? Только лишь, да и то предположительно, что фашисты тут собрались кого-то повесить, но каким-то образом вмешался дедушка и затея гитлеровцев сорвалась. Вот и все. Мало и неубедительно.

Лене казалось: шагает он вдоль улицы бесцельно, лишь бы не топтаться на месте, а сам между тем настойчиво продвигался к костелу. Смутно предполагал: раз дедушка упомянул в дневнике этот костел и прилегавшую к нему площадь, значит, скорее всего, именно там можно за что-то уцепиться.

Но площадь оказалась обыкновенной, ничем не примечательной, какие он видел и в других весях. Если что привлекло внимание, так сам костел. Вернее, то, что делалось внутри костела. Оттуда волна за волной накатывались аккорды церковной музыки. И слышались в них то отдаленные раскаты грома, то мелодичный звон серебряных колокольчиков, то вдруг рассыпались трели, какие дарит миру иволга на заре.

Это играл орган. «Вон почему никого не встретил я на улице, — догадался Леня, — все тут».

Орган смолк, установилась тишина. Потом послышалось шарканье множества ног, разноголосый говор. Из костела повалил народ — пожилые, молодежь, ребятишки. И все нарядные.

Как бы со стороны, чужими глазами, Леня посмотрел на себя. На нем синий плащ, новые сандалеты на микропоре. И под цвет плаща на голове тоже почти еще новая беретка.

Каких-либо претензий к своему внешнему виду у Лени не было. А вот согбенному старцу, что проходил мимо, постукивая длинным посохом с костяным набалдашником, он чем-то не понравился. И то ли принял его за кого-то другого, то ли просто любил поворчать, спросил:

— Почему не был в костеле?

Леня пожал плечами: подобный вопрос, дескать, не по адресу. Для большей убедительности добавил:

— Естэм, проше пана, россиянин.

Седые кустистые брови старца начали было грозно сдвигаться, но тут же распрямились.

— Ох, озорник. Провести вздумал деда, а? Насмешить? Хех-хе!

Сначала Леня хмуро молчал. Затем прерывающейся скороговоркой выпалил:

— Мне не до веселья… Я приехал сюда… В войну мой дедушка тут…

Не сознавая почему, последнюю фразу он повторил по-русски.

Старец как бы по инерции еще продолжал смеяться, но иссеченное морщинами лицо приняло уже строгое выражение. Шагнул к Лене, приподнял его подбородок, чтобы можно было лучше заглянуть в глаза.

— Говоришь, русский? Дедушка, говоришь, воевал? Вижу, вижу, не шутишь. Тогда, коханы, что-то путаешь. Красная Армия прошла вон там, за тем лесом. А здесь мы сами швабов порешили. Сами! Вот и говорю, коханы, что-то путаешь.

Старец гулко стукнул посохом, будто поставил точку, и не спеша двинулся своей дорогой.

Теперь Леня еще больше расстроился. Может, Олег что-то не так прочитал в дневнике? Или пан Новак ошибся, не ту Гуру указал? Так что же делать? Возвращаться домой?