Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 19)

«Дудки! — сам себе сказал Леня. — Дудки! Не эта Гура, значит, вторая, третья… Все равно найду!»

Нет, искать какую-либо иную Гуру не пришлось. Уже на порядочное расстояние удалившийся старец остановился, поманил к себе Леню:

— Видишь, какой я? К девятому десятку подхожу. Память-то, о-ох, дырявая… А во-он видишь новый дом? Ковальские живут. Они нужны тебе. Им, коханы, мно-огое ведомо. Иди-ка к ним, иди!..

Леня послушался совета и не пожалел. Ковальские сразу понравились ему. Потому что оба они — и сам хозяин, и его жена — здорово походили на его родителей. И возраст у них был примерно одинаковый — где-то около сорока, и во внешности имелось нечто общее. Ковальский — плотный, статный, высокий. И у Лени отец такой. А пани Урсула, наоборот, как и мама, худощавая, хрупкая. Только руки у них совершенно разные. У мамы пальцы «музыкальные» — длинные, тонкие, красивые. У Урсулы — скрюченные, в багровых рубцах.

Леня предполагал, что ему придется долго и подробно объяснять, что привело его к Ковальским. Но едва дошел до середины рассказа, из рук пани Урсулы выскользнула огромная ваза с яблоками. Подпрыгивая с глухим стуком, яблоки раскатились по всему полу. В стеклянных осколках сейчас же заиграли солнечные зайчики. Пани Урсула даже не взглянула под ноги. Она не отрывала взгляда от Лени. Затем притянула его к себе, и ее пальцы стали перебирать его жесткие, непослушные волосы.

— Ну ладно, Урсула, ладно. Отпусти гостя, задушишь ведь, — смущенно-ласково просил Ковальский.

Она вроде бы послушалась, чуть отстранила от себя Леню, долго смотрела в его лицо сияющими глазами, из которых катились крупные слезы, а затем обняла еще крепче.

Потребовалось немало времени, чтобы пани Урсула успокоилась. Порывисто вставала, но тут же садилась и не отпускала от себя Леню. Да и Ковальский, чувствовалось, волновался не меньше, лишь виду старался не подавать.

— Знал бы ты, Леня… Твой дедушка для нас…

У него задергались губы. Прикусил их, наклонил голову. Когда снова поднял ее, попытался улыбнуться:

— Ты уж нас, братик, извини. Совсем расклеились. Но как же иначе? Все годы не переставали мечтать: хоть бы самую маленькую весточку… И вдруг ты — родной внук!

— А вы его долго знали, дедушку? — спросил Леня.

— Долго? Лично я? — Ковальский зажмурился, потер переносицу. — Да сдается мне, не меньше часа.

Пани Урсула же огорченно призналась:

— А я не видела совсем. — И, будто испугавшись чего-то, прижала обе руки к сердцу, страстно, как клятву, произнесла: — Но он вот здесь. На всю жизнь.

Леня посмотрел на пани Урсулу, затем на ее мужа, потом опять на нее, смущенно развел руками — не понимаю.

Ковальский ответил: разъяснит все-все, только с мыслями немножко соберется. Поинтересовался:

— Тебе сейчас сколько?

— Пятнадцать.

— И мне тогда было почти столько же. А Урсула и того моложе. Совсем девчушка была. Теперь у нас дочка такая же. Бойкая. Непоседа. Да сам увидишь. Вот-вот явится…

Ковальский внезапно переменил разговор.

— Ты что, Урсула? Снова болит?

— Не обращайте внимания. Сейчас пройдет.

Сжимая виски ладонями, ушла в спальню. Через тонкую фанерную перегородку послышалось: звякнули склянки, забулькала вода.

Ковальский до шепота понизил голос:

— Сколько лет прошло, Леня. А видишь, все еще как отдается?

Они сидели рядом, облокотившись о стол, накрытый цветастой клеенкой, почти касаясь друг друга склоненными головами.

— Случилось это за неделю до того, как советские воины вышибли германов из наших мест. Вечером, едва начало темнеть, Урсулу задержали у каплицы. Видел ее, когда шел со станции? Вот возле нее. Тогда был приказ такой: с восьми вечера до пяти утра из домов нам не выходить. А Урсулу схватили уже в девятом, к тому же — за деревней. Первый вопрос германов: куда шла? К партизанам? И давай кости крошить. Не руками — сапогами. Ударили в висок — сознание потеряла. Очнулась — стали под ногти иголки втыкать. Воткнут — у нее голова набок, глаза закатятся. Выплеснут ведро воды, придет в себя — опять за иголки: «Врешь, сознаешься!» А в чем ей сознаваться? Костер разожгли. И руки в огонь. Тут уж Урсула окончательно сомлела. И вода не помогла. Истерзанную, окровавленную, швырнули в подвал, часового поставили. Утром оповестили: всем жителям в полдень быть у костела. Состоится казнь…

— Да за что? — не выдержал Леня. — За что?

Ковальский нервно потер переносицу:

— Просто так, в назидание другим. Для примера, для устрашения. Она ни в чем не была виновата. Искала куда-то забредшую корову. Твердила: «Не знаю партизан, не знаю…» Да и германы не были очень уверены, что они есть в наших лесах, лишь предполагали. Горький опыт к той поре их научил: в чужой стране каждый куст стреляет. Потому всюду расклеили специальные постановления. И сейчас помню первый пункт: «Кто укроет у себя партизана, или снабдит его продуктами, или чем-либо ему поможет (сообщив ему, например, какие-нибудь сведения), тот карается смертной казнью через повешение». Самое же главное, Леня, в лесу действительно партизаны были. Но знал это один пан Адам, потому что пришли они туда лишь накануне…

— Пан Адам, Леня, тот самый старичок, что тебя к нам послал, спасибо ему, — подала голос из спальни пани Урсула.

Выходит, как ни тихо разговаривали, она слышала все. И значит, ей уже лучше.

Ковальский заметно оживился, лицо посветлело.

— Пан Адам и помог. Дал мне бумажку, свернутую наподобие папироски, растолковал, где я найду партизан. Предупредил: если вдруг германы задержат, чтобы записку незаметно проглотил. Ну, я тогда был юркий, шустрый. От дороги — подальше. Сразу, за нашим садом начиналось жито. Я в него ящерицей. Добрался до отряда — слова не могу выговорить, так торопился. И все равно прибежал поздно. До казни оставалось времени совсем мало, в Гуру партизанам едва ли успеть. Посовещались о чем-то в сторонке и спрашивают меня: умею ли ездить верхом? Оказывается, в отряде была лошадь. Меня на нее, сзади еще один партизан. С автоматом, снайперской винтовкой и весь гранатами увешан. Говорит мне: «Гони, хлопак, вовсю. Деревня покажется — с лошади долой». Говорит вроде по-нашему, да только чудно очень. Впрочем, мне было не до этого. Боялся страшно: опоздаем. К счастью, лошадка оказалась резвая. Хоть и два седока, а будто стелется по земле. Потом на опушке привязали ее в кустах, а сами поползли, разгребая руками жито. Партизан вполголоса говорит: «Как по нашей Волге плывем». Тут я понял: россиянин. А он уже допытывается: нет ли в деревне такого дома, желательно кирпичного, чтобы с его чердака площадь хорошо было видно? Такого дома не было, зато имелся каменный амбар с двумя слуховыми окнами. Его хозяина германы расстреляли. Накрыли, когда он по самодельному приемнику Москву слушал. Мы, ребятня, и соорудили в заброшенном амбаре что-то вроде сеновала. Выслушал меня русский, обрадовался: «Давай туда. Живей!» А я и сам знаю: каждая секундочка бесценна. Но только, думаю, что он сделает? Один, а их… Погибнет Урсула, погибнет! Тело бьет озноб. В голове туман.

Соображаю еле-еле. Делаю, что велит русский. А он, едва подобрались задами к амбару: «Немедленно сюда своего деда!» Значит, пана Адама. Его что искать? В условленном месте ждет. Губы вспухли: искусал. Пригрозил: «За мной не смей!» А куда уж мне? Ноги к земле пристыли. Урсулу под виселицей на чурбаке увидел. Тоненькая, гибкая, как былинка. Ветра нет, а она из стороны в сторону качается. Чтобы не упала, палач-каратель поддерживает. Рядом высокий, с выпяченной грудью гауптман. Что-то не проговорил — пролаял, руку над головой вскинул. На площадь согнана вся деревня. А тишина — ласточки крыльями воздух режут, слышно. Но вот гауптман резко опустил руку. Палач вышиб из-под Урсулы чурбак. Гуру потряс жуткий, душераздирающий стон. И вдруг заглох, словно всем одновременно заткнули рот. Произошло невероятное: оборвалась веревка. Урсула упала. Палач и гауптман, отошедшие было в сторону, бросились к ней. В тот же миг (первый выстрел утонул в стоне) в амбаре коротко ударило: тук! Гауптман будто наткнулся на невидимую стену…

Судорожно сунув в рот сигарету, Ковальский поднес к ней трепещущий язычок зажигалки.

— Знаешь, Леня, — заговорил он после того, как смял в пепельнице окурок, — я забыл многие важные для меня события, случившиеся не так уж и давно. А вот тогдашнее помню все до мельчайших подробностей. Не странно ли? И как грузно осел гауптман, и как что-то клокотало у него в горле… Теперь карателям было не до Урсулы. Открыли пальбу по амбару. Однако скоро сообразили: дело это бесполезное, каленый кирпич пулей не возьмешь. Окружили амбар, стали сжимать кольцо. Медленно. Методично. Неотвратимо. Шаг, еще шаг, еще… Я закрыл лицо руками, и почти одновременно глухой взрыв всколыхнул воздух. За ним второй, третий. Из обоих слуховых окон в карателей летели гранаты. Бросив вместе с убитыми и раненых, те отпрянули назад. Ненадолго. Потом все, сколько их было, навалились на запертую изнутри дверь. Тут они чувствовали себя в безопасности — из слуховых окон их не достать. Дверь была дубовая, окована железом, но под напором рассвирепевших карателей затрещала. И опять — который раз в тот день! — сердце мое как бы приостановилось. Я был уверен, что россиянин и пан Адам живыми в руки не дадутся и немало еще положат германов, когда те ворвутся в амбар. Горькое утешение…