Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 21)
Ушаков остановился посредине сцены, и она ему показалась преогромной и заколыхалась под ногами, как корабельная палуба во время шторма. Но он знал: едва заиграет, волнение пройдет. Облизнув пересохшие губы, он набрал в легкие воздуха и взял первый аккорд. И песня повела его за собой:
И вдруг случилось то́, чего Ушаков никак не ожидая. Когда он сделал маленькую паузу, чтобы перейти к припеву, песню подхватили сотни голосов. Пели мужчины и женщины, пели молодые и пожилые:
Высоко-высоко, под самым потолком, как бы запутавшись в хрустальных сережках люстры, замерли последние аккорды гармошки. Разгоряченный, счастливый и немножко усталый, Ушаков неловко поклонился, хотел уйти. Грохот аплодисментов удержал его. Он поклонился снова — аплодисменты не утихали. Из-за кулис спешил Щепуха.
— Еще что-нибудь, еще! Пожалуйста!..
Ушаков ответил смущенно и не очень связно:
— Больше я ни одной польской песни… Не успел еще… Может, какую нашу, русскую? «Полюшко» можно?
Щепуха вздрогнул, хотел, видимо, что-то сказать, однако не решился, поспешно закивал: да, да, можно.
Горячо, взволнованно приняли зрители игру Ушакова. И когда Щепуха поблагодарил его и майора Соколова за любезный приезд на вечер, а потом пожелал всем советским воинам успехов в службе и, взметнув над микрофоном руку, выкрикнул «Сто лят!», люди, будто по команде, поднялись и стали скандировать:
Щепуха, который по-прежнему стоял у микрофона, соблюдая вековой ритуал здравицы, спросил:
— А кто?
Из зрительного зала, не сговариваясь, дружно ответили:
— Звензек Радзецки![2]
После концерта Ушаков вышел на улицу подышать свежим воздухом. Рядом с ним оказался Щепуха.
— Хорошо, что вы еще не уехали. Мне надо поговорить с вами, выяснить одну вещь…
— Слушаю. — Ушаков пытался догадаться, что именно хочет выяснить собеседник.
— Понимаете, как бы это, это… — Щепуха заметно волновался. — В общем, дело касается вашей гармошки. Скажите, где вы ее взяли, как она вам досталась?
— Очень просто. Брат подарил.
— Вы играли «Полюшко», «Дороги», «Землянку»…
— Тоже от брата научился. Он танкистом был, здесь, у вас, воевал… А что?
— Поразительное совпадение. Ваш брат, говорите, фронтовик, и здесь, у нас, в Польше, воевал? Даже танкистом был? Невероятно!
— Но при чем здесь гармошка?
— Гармошка? — задумчиво переспросил Щепуха и поднял голову к установленному на высоком постаменте Т-34. — Есть события, которые запоминаются на всю жизнь. Мне было неполных двенадцать. Мы жили тогда вон там, видите аптеку, за ней. На окраине улицы, в деревянном домике. Бой начался утром. Мама с двухлетним Ясиком и четырехлетней Евой спрятались в погребе. А я прилип к окну… Как раз против нашего дома стояла немецкая пушка и беспрерывно стреляла туда, на восток, откуда наступали советские войска. И поэтому появление танка на нашей улице с тыла явилось для гитлеровцев полной неожиданностью. Они стали лихорадочно поворачивать пушку. А танк уже совсем рядом. Все же выстрелили. В упор. Но танк успел-таки накатиться на пушку. Сплющил ее гусеницами вместе с прислугой. Когда бой затих и мама с ребятишками вернулась в дом, к нам вполз раненый танкист. Вслед за ним тянулась кровавая дорожка. Мы уложили его на кровать. Он не стонал, не охал, лежал с плотно закрытыми глазами.
И если бы не тяжело вздымающаяся грудь, можно было бы подумать: умер. И мама, наверно, думала: все равно умрет. По ее щекам непрерывно катились слезы. А когда он открыл глаза и увидел мамины слезы, даже улыбнулся: «Э, пани… уж вот напрасно… Ну зачем?» Не знаю, то ли он хотел приободрить маму, то ли надеялся таким образом заглушить свою боль, не знаю, но только вынул из-за пазухи губную гармошку, минуты две-три лежал неподвижно, как бы набираясь сил, а потом тихо-тихо заиграл. Знаете что? «Полюшко»! Вот почему, когда вы меня спросили, можно ли сыграть «Полюшко», мне на миг стало не по себе. У гармошки танкиста, как и у вашей, правый уголок тоже был выщерблен… Мы пробыли с раненым вместе до полудня. Гул боя то усиливался, то затихал. Затем он стал нарастать, накатываться все ближе. Где-то рядом с домом разорвался снаряд, второй… Мы с мамой схватили малышей — и в погреб. Потом хотели перетащить и танкиста. Но только спустились в погреб, последовал ужасающий удар. Сарай рухнул, и мы оказались заживо погребенными. Когда нас откопали, на месте своего дома мы увидели тлеющие головешки… — Щепуха замолчал, но, словно вспомнив что-то, торопливо спросил: — А ваш брат не был ранен в ноги?
— По-моему, нет. Никогда не говорил.
— Значит, случайное совпадение. — Щепуха помолчал. — А вот что мы с вами встретились — не случайно. И не случайно так радушно приветствовали вас, представителей Советской Армии, жители нашего городка! И что здравицу в честь Советского Союза пели — не случайно!
Щепуха протянул руку, и Ушаков крепко пожал ее.
А над ними в темно-зеленом небе сияли звезды. И в воздухе медленно кружились редкие снежинки, тоже похожие на звездочки.
ТАМ, ЗА ВИСЛОЙ-РЕКОЙ
Документальная повесть
НОЧЬ У КОСТРА
Вы никогда не бывали на Васильевском острове? И даже не слышали о таком? Вполне возможно: остров невелик и на карте мелкого масштаба не обозначен. Но если вам попадется в руки карта Куйбышевской области, то найти на ней Васильевский не составит никакого труда. Посмотрите внимательно на Волгу между Куйбышевом и Сызранью. В районе знаменитых Переволок, где участники «Жигулевской кругосветки» перетаскивают по полуторакилометровой суше лодки из Волги в Усу, вы увидите омываемый великой русской рекой крошечный островок. Это и есть Васильевский.
Знаю: на необъятных просторах нашей чудесной Родины найдутся уголки и живописнее гораздо, и разнообразной дичью, и рыбными запасами значительно богаче. Но это — для других. А для меня нет места на земном шаре очаровательнее Васильевского. Поэтому каждый свой отпуск я провожу только здесь.
Если отпуск выпадает на лето, когда всякая охота запрещена, вооружившись надежным спиннингом, гоняюсь за речными волчицами — зубастыми щуками или полосатыми горбатыми окунями, которые не дают дремать малькам ни на Барке, ни на Большом Букатино, ни на других озерах, щедро рассыпанных по всему острову. В начале же зимы, дождавшись первой пороши, колдую над разгадыванием заячьих следов или вместе с другими охотниками стою на номере возле какого-нибудь дерева, стараясь приглушить отчаянные удары сердца, из-за которых можно не услышать выхода на поляну хозяина леса — красавца сохатого. Ну а осенью, известное дело, — утки и бекасы, вальдшнепы и тетерева…
Тот отпуск, с которого начинаю свой рассказ, выпал на конец октября. До острова добрался лишь во второй половине дня. Чтобы не опоздать на вечернюю зорьку, на кордоне задерживаться не стал. Заменил легкие кеды болотными сапогами, опоясался патронташем, сжал в руках верную «ижевку» и — сразу же на Старицу. Другие охотники не жалуют это озеро, я, наоборот, люблю. Верно, от кордона до него далековато и пробираться туда не просто — лес глухой, первозданный, а на Танькиной гриве такие заросли ежевики, что от ее жгучих игл не спасает и добротная одежда. Но зато уж без утки со Старицы не вернешься. Если, конечно, у тебя наметан глаз, крепкая рука и молниеносная реакция. Талы там — в два человеческих роста, переплелись они, как новый плетень у хорошего хозяина. Так что стрелять приходится лишь в ту дичь, которая, знаешь заранее, упадет к твоим ногам. Иначе — не найдешь.
С великими потугами завоевывая каждый метр, забрался в гущу тальника, стал ждать. Но ох как медленно двигаются минутные стрелки! Что минутные, даже секундные еле-еле плетутся по циферблату. Это уж всегда так, если уток нет. И вдруг — наконец-то! — сердце сладостно замирает, приостанавливается. Откуда-то издалека, наверное с Зеленой ямы, а может, и с Лебяжьего, доносится: тук!
Потом один за другим выстрелы гремят на Мордовинских островах, на Грязях. И внезапно здесь же, на Старице, только на другом ее конце, раскатистый дуплет: ах-ах!..
Судорожно стискиваю холодную сталь ружья. Нервы — словно взведенный курок, готовый нанести удар по капсюлю от малейшего прикосновения к спуску. Качнет порывом ветра макушки выстроившихся по берегу озера деревьев — голова мгновенно поворачивается туда. Пролетит птичка-невеличка — ствол ружья сам к ней тянется.
Сержусь. Уговариваю себя быть спокойнее. Не могу: боюсь пропустить, прокараулить свое счастье. Но уток нет и нет. Потихоньку начинаю отчаиваться, чувствовать себя самым разнесчастным человеком на свете. И почему такой я невезучий? Сколько прошло времени, а я еще не сделал ни одного выстрела. Да и сделаю ли? Вот уже и солнце спряталось за зубчатой кромкой леса, и звезды все ярче, все наряднее разукрашивают распростертое над озером небо…