Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 22)
Радость, как всегда, пришла нежданно-негаданно. Я высматривал дичь перед собой, а она налетела сзади. То была пара матерых кряковых. Видимо, кем-то напуганные, они развили скорость, на какую только были способны. Еще миг — и скроются. Нет, уйти не удалось. Селезень, что летел чуть правее и выше своей подружки, внезапно оборвав полет, кувыркнулся в воздухе и тяжело шлепнулся метрах в трех-четырех от меня.
На кордон я в тот вечер решил не возвращаться. Еще засветло облюбовал на примкнувшей к Старице поляне стог сена. В нем и думал скоротать ночь. Но получилось иначе. Когда, хлюпая налившейся в сапоги водой, выбрался на берег, невдалеке увидел призывный костер. «Мой сосед развел», — догадался я и, не раздумывая, направился к нему. Треск сухих веток заставил насторожиться охотника, сидевшего у огня ко мне спиной. Он повернул голову, и я удивленно воскликнул:
— Павел Николаич!
— Он самый, — последовал веселый ответ. — А это кто там? Ага, по голосу узнал. Милости прошу к моему шалашу.
С Павлом Николаевичем Ширяевым мы знакомы уже не один год. Между нами давно установились добрые отношения. Этому, видно, способствовало то, что мы примерно одного возраста, оба кадровые офицеры, служили в одном и том же гарнизоне, прошли одну и ту же школу — Великую Отечественную. Ну и, разумеется, нас сближала страсть к рыбалке и охоте, все возрастающая любовь к неповторимой русской природе и, как к частице ее, к Васильевскому острову. Сколько незабываемо счастливейших зорек провели мы здесь!
— Обсушивайся, а я заварки принесу.
Павел Николаевич шагнул от костра и моментально растворился в спрессованной темноте.
Я вылил из сапог воду, выжал портянки, стал развешивать на воткнутые возле огня палки.
— А вот и я, — вынырнул из мрака мой товарищ.
В руках у него — корни шиповника. Для нас они самая лучшая заварка, мы не променяем ее ни на индийский, ни на цейлонский, ни на какой-либо иной чай. Тончайший аромат, отменный вкус, рубиновый цвет…
Не успел я просушиться, а вода уже заиграла в котелке веселыми пузырьками. На расстеленной на земле плащ-накидке, вместо скатерти покрытой газетой, разложили немудреную снедь: колбасу твердого копчения, малосольные огурцы, крупно нарезанный репчатый лук. Под полыхающими жаром углями, в раскаленной золе, пеклась картошка.
По установившейся среди охотников традиции ужинали не спеша, плотно, так, чтобы на утреннюю зорьку идти не с пустым желудком. Когда в полиэтиленовые кружки пылили остатки наваристого чая, была уже глубокая ночь. Пора бы и на отдых, но спать не хотелось. Какое это неописуемое очарование — молча сидеть у веселого костра, время от времени подбрасывать в него сухой валежник, следить за причудливыми зигзагами искр-звездочек в густой темноте, полной грудью втягивать в себя ядреный воздух, пропитанный ни с чем не сравнимым запахом скошенных лугов и грибной сырости, чутко вслушиваться в таинственные шорохи ночного леса… Вот, на миг выхваченный из мрака отблеском огня, совсем рядом прошмыгнул сердитый хорек. В прибрежных камышах Старицы, неторопливо переговариваясь на своем языке, безбоязненно полоскались невидимые утки. А потом над самой нашей головой раздался голос незнакомой птицы:
«Кронк!»
Крик так хрустально чист, так звонок и так торжествующе могуч, что от него, кажется, пополам раскалывается небосвод.
— Нет, это невозможно, это черт знает до чего хорошо! — прервал слишком затянувшуюся паузу Павел Николаевич. — Вот сижу и спрашиваю себя: есть ли сейчас на свете человек счастливее меня? И отвечаю: нет! И ведь так повторяется на каждой охоте.
— Э, — возразил я, — были же в жизни минуты, в которые испытывал еще большую радость.
— Например? — живо откликнулся мой собеседник.
— Ну, скажем, когда вручали Золотую Звезду. Или не так?
— То совсем другое дело, — не сразу проговорил Павел Николаевич. И тут же опроверг себя: — Хотя почему, собственно, другое? К той награде охота имеет, пожалуй, самое прямое отношение.
— Это каким же образом? — не понял я.
— А таким! Кто такой настоящий охотник? Человек, способный выдержать огромное физическое напряжение, проявить завидное упорство, смекалку, сноровку. Не так ли? То же самое, только, разумеется, гораздо в большей степени, требуется и от воина в бою…
Павел Николаевич говорил так, словно все, что было связано с присвоением ему звания Героя Советского Союза, или, точнее, подвиг, за который удостоен этого звания, мне был хорошо известен. Между тем я знал о нем мало. И повинен в том был сам Павел Николаевич. Сколько раз, обуреваемый писательским зудом, подступал я к нему, а он лишь отмахивался:
— Да ничего особенного. Как-нибудь потом…
Откровенно говоря, не очень-то я надеялся, что такое «потом» когда-либо наступит. И уж, во всяком случае, не думал, что мой час придет сегодня. Но случилось именно так. Не знаю, что повлияло на Павла Николаевича: долгая ли осенняя ночь, с ее пьянящими после городской жизни голову запахами, с ее таинственными звуками и шорохами, или что-то другое, только на этот раз он охотно согласился выполнить мою просьбу.
— Что ж, если спать не хочешь, расскажу все-все по порядку. Правда, кое-что уже и забыто. Времени-то прошло… Больше четверти века! Это что-нибудь да значит. А чтобы тебе все стало ясно и понятно, мне надо кое-что вспомнить еще и довоенное… Не возражаешь? Ведь нередко бывает: сам подвиг свершается в считанные дни, часы, а то даже секунды, но все равно человек к нему готовится всю жизнь. Ну ладно. Так вот…
Он говорил неторопливо, я внимательно слушал. А потом, вспоминая и осмысливая рассказ, дополнил его тем, что довелось увидеть на войне самому, что поведали другие бывалые фронтовики. И вот как в конце концов выстроились в этой повести те грозные события далеких лет.
НА ПОЛЬСКОЙ ЗЕМЛЕ
…Это наши червленые стяги
Через Вислу-реку перешли!
Потом понтонеры наведут тут мост, и в выгоревших добела и просоленных до последней ниточки гимнастерках по нему пройдут пехотинцы. И кто-нибудь из другого рода войск, улыбнувшись, непременно крикнет:
— Эй, царица полей, не пыли!
А они, пришедшие сюда с Волги, с Днепра, а может быть, и из-под самой Москвы, лишь круче развернут плечи, вольготнее расправят грудь да еще усерднее припечатают шаг.
Упруго покачиваясь на резиновом ходу, переправятся через мост разнокалиберные орудия — от легких сорокапятимиллиметровых противотанковых пушек до тяжелых гаубиц. Угрожающе лязгая гусеницами, вдавливая в неподатливую воду понтоны, прогрохочут танки. Промелькнут скрытые от посторонних глаз плотными чехлами гордые «катюши», протянется вереница машин с боеприпасами, с различной боевой техникой, с оборудованием — словом, двинется все то, что составляет мощь нашей армии на том участке фронта. Но это будет потом, спустя несколько часов. А пока понтонеры никак не могут зацепиться хотя бы за один берег. Только приблизятся к нему — противник режет кинжальным пулеметным огнем, забрасывает минами, по всей реке рвутся тяжелые снаряды. И приходится бойцам откатываться назад, оставляя в прибрежных камышах друзей-однополчан, которым уже никогда не подняться на ноги.
Павлу Николаевичу Ширяеву все это отчетливо видно со своего наблюдательного пункта. Не отрывая воспаленных глаз от стереотрубы, хрипло приказывает:
— Беглый огонь!
От синеющего на горизонте леса, вдоль опушки которого замаскировались подчиненные ему батареи, накатывается огненный вал. Гудит угрожающе земля от мощных разрывов, теплее вроде бы становится воздух от раскаленных осколков. Надежно прикрытые артиллерийским огнем, понтонеры снова бросаются к реке.
«Смелей, друзья, смелей!» — мысленно приободряет их Ширяев. Чувства, которые обуревают его сейчас, не передать никакими словами. Сколько за грозовые годы войны довелось ему увидеть, пережить! Но то, что испытывает сегодня, — неповторимое, особенное.
Сегодня — его первый бой не на родной земле. Вон там, далеко-далеко, за узенькой полоской реки, что извивается между высоких талов и густого камыша, осталась родимая сторонка. Бесконечно любимая и, хотя теперь до нее сотни и сотни километров, такая близкая, до последней былинки понятная, своя. А здесь уже другая страна — Польша. Другая, но не чужая. Многострадальная, разоренная, обескровленная, для советских бойцов она добрая соседка, которой так нужна помощь. С сентября 1939 года хозяйничают в Польше гитлеровцы. Расстреливают, вешают, тысячами сжигают. Уничтожили одну четвертую населения. А из тех, кто еще остался в живых, словно вурдалаки, каплю за каплей высасывают последнюю кровь.
Минувшей ночью (как ему удалось это сделать?) из-за реки пробрался старый польский крестьянин. Его задержали бойцы головной походной заставы, привели к Ширяеву в блиндаж.
— Вот, товарищ подполковник, просит отвести его к самому большому начальнику.
— Так ест, так ест. Естэм хлопем з Чарноляса[3], — закивал крестьянин трясущейся от старости головой. И вдруг, упав на колени, обхватил ноги Ширяева высохшими, с бугристо вздувшимися венами руками: — Пане офицере, пане офицере…
— Ну какой же я пан, — смутился Ширяев и, бережно взяв ночного посетителя за плечи, усадил на пустой ящик из-под снарядов, поставленный на попа. Не оборачиваясь, приказал телефонисту: — Ворожейкин, налей-ка. И закусить чего-нибудь.