Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 23)

Стиснув обеими руками алюминиевую кружку, старик выпил содержимое, заел свиной тушенкой. Лишь после этого, как бы спохватившись, торопливо поблагодарил:

— Бардзо дзенкуе. Большое спасибо!

— На здоровье, — ответил Ширяев. — А теперь слушаю, дедушка. Зачем вам понадобился «самый большой начальник»?

Не очень складно, с сильным акцентом, мешая русские слова с польскими, старик поведал: прислали его сюда односельчане. Они страшно боятся, что дальше Вислы русские уже не пойдут. И правильно, зачем им это? Свою землю от швабов очистили, а проливать кровь за чужой народ какой резон? Все так. Но кто же тогда освободит их, поляков? Кто поможет им выгнать проклятого германа? Ведь самим им этого никогда не сделать, потому что оккупанты силушки лишили…

— Ясно, дедушка, все ясно, — проговорил Ширяев.

Полгода назад, 19 июня, Ширяеву исполнилось тридцать. Его собеседник был по крайней мере раза в два старше. Разница в возрасте солидная. Однако Ширяев не чувствовал ее. Больше того, отвечая на заданные ему вопросы, старался говорить как можно проще, понятнее, так, словно сидел перед ним не согнутый годами старик, а еще только вступающий в жизнь отрок. И дело тут не в возрасте, а в том, что были они людьми из разных миров. Один родился, жил, рос в стране, где в нем каждодневно воспитывали высокое человеческое достоинство, другой многие годы гнул спину на «ясновельможного» пана, а затем почти в течение пяти лет гитлеровские завоеватели стремились низвести его до уровня рабочей скотины, которой-де и думать разрешается лишь о куске хлеба, о глотке воды.

— Да, отец, — говорил Ширяев, счищая нагар с фитиля, закрепленного в гильзе из-под противотанкового снаряда, — да, на нашей земле сейчас — великий праздник. Мы вышвырнули вон гитлеровскую нечисть. Но мы же не просто русские люди, мы — советские! А советские, — значит, ин-тер-на-ци-о-на-листы. Понимаете, что это значит? Протянуть другим народам, в том числе польскому народу, руку помощи — наш долг, наша обязанность и, если хотите, наша душевная потребность. Так уж мы воспитаны. И когда вернетесь в свою деревню, скажите землякам: нет, мы не остановимся, пока не вздохнут свободно народы всех порабощенных стран Европы. Не остановимся, пока не раздавим фашистскую гадину в ее же поганом гнезде…

При пляшущем свете коптилки Ширяев увидел: по изрезанному глубокими морщинами лицу старика текут слезы.

— Э, отец, а уж вот это ни к чему. Говорю же, все будет хорошо. Где ваша деревня? Сразу за рекой? Отлично. Завтра ваши односельчане встретят не только нас, советских воинов, но и своих соотечественников.

— Каких соотечественников? — не понял старик. — О ком вы, пане офицере?

— Ну, о польских жолнежах.

Крестьянин недоверчиво посмотрел на Ширяева: зачем, дескать, обижать старого человека, говорить столь приятное, но несбыточное? Павел Николаевич удивился:

— Как, вы не знаете этого? Эгей!.. Так вот, у нас в Союзе сформировано Войско Польское. И воюет оно вместе с нами, рядом, да еще как! Тут по соседству стоит гаубичный полк. Видел я его в деле. Орлы артиллеристы! Так что, отец, повторяю: все будет в порядке. Как по-польски «порядок»?

— Пожондок, пане офицере.

— Пожондок… Даже немножко похоже на наше. А «все»?

— Вшистко, пане офицере…

— Да забудьте вы своего пана, — рассердился Ширяев, но тут же улыбнулся: — И без них, без панов, будет пожондок. Правильно произношу? А «вшистко»? Тоже правильно? Тогда, значит, вообще порядок, — уже громко рассмеялся Ширяев, повернул голову через плечо к телефонисту: — Слышал, земляк? Пожондок! Сразу запомнилось. Недаром мы братья-славяне, а?

— Уж это, товарищ подполковник, как пить дать, — расцвел в ответной улыбке сержант Ворожейкин.

— Передайте землякам, — снова обратился к старику Ширяев, — непременно очистим от фашистов Чарноляс.

В эту ночь ни на минуту не сомкнул глаз Ширяев. Знал: день будет трудный, надо бы вздремнуть хоть немножко, а не мог. Очень уж взволновала его встреча с польским крестьянином. Как-то получилось, что, разговаривая с ним, Павел Николаевич почувствовал еще большую радость, еще большую гордость за свою Отчизну. Свершилось, свершилось! Пришел праздник на нашу улицу! Распрямилась, стряхнула с могучих своих плеч ненавистных оккупантов Страна Советская. Война перекинулась за ее пределы.

«Передайте, отец, своим землякам: завтра же очистим от фашистов ваш Чарноляс…»

Ширяев не обманул старика крестьянина. На следующий день после мощной артиллерийской подготовки наши войска успешно форсировали реку. Понтонеры построили-таки мост. Иначе и быть не могло. Сколько водных преград оставили позади себя советские воины, прежде чем ступили на польскую землю? Десятки, сотни. Причем были среди них такие полноводные, глубокие, широкие, что с этой речушкой и сравнивать смешно. Уж если откровенно говорить, Ширяев даже не запомнил толком, как она называется. Но сама река в памяти осталась. Потому что именно на ней провел он первый бой на территории Польши. И еще потому, что как раз незадолго перед тем в его личной жизни произошло немаловажное событие. Павла Николаевича, тогда командира 203-го гвардейского минометного полка, вызвали в штаб 79-го стрелкового корпуса, сказали:

— Хотим назначить вас командующим артиллерией 171-й стрелковой дивизии. Как вы на это смотрите? Возражать не станете?

Ширяев, разумеется, отлично понимал, что повышение в должности — высокая честь и большое доверие, однако с ответом не спешил. Жалко было расставаться со своим полком, привык, прикипел сердцем, особенно породнился с ним во время последних наступательных операций в Прибалтике. Порой бои там принимали такой ожесточенный характер, гитлеровцы с такой яростью предпринимали контратаку за контратакой, что казалось, никакая сила не выдержит, не устоит. А гвардейцы-минометчики Ширяева держались. И не только держались — гнали противника все дальше на запад…

— Как, подполковник, — прервал слишком затянувшееся молчание Ширяева старший начальник, — побаиваетесь? Работы прибавится намного.

Ширяев, который и до этого был подтянут, подобран внутренне и внешне, принял стойку, «смирно».

— Никак нет, товарищ генерал, работы я не боюсь. Просто грустновато расставаться с родной частью…

Новую должность Ширяев осваивал в ходе сражений.

Войска 1-го Белорусского фронта, в которые недавно в составе 79-го стрелкового корпуса 3-й ударной армии влилась 171-я дивизия, уже освобождали Польшу. 26 июля они вышли к Висле, заняв Демблин и Пулавы, и начали наступать вдоль реки в северном направлении. Южнее действовали войска 1-го Украинского фронта. Форсировав Вислу под Сандомиром, они заняли плацдарм на ее западном берегу. Противник откатывался все дальше. Советские бойцы и воевавшие с ними бок о бок жолнежи Войска Польского ворвались в Прагу — правобережную часть столицы Польши. И как раз здесь, в Праге, выгрузилась дивизия Ширяева, переброшенная из Прибалтики на железнодорожных эшелонах.

— Варшава, — еле слышно проговорил Ширяев, и сердце его дрогнуло. — Варшава! — повторил он громче, как бы пытаясь заглушить нарастающую боль в груди.

Стоял он неподалеку от берега реки, стоял, забыв о том, что у него есть бинокль. И невооруженным глазом было хорошо видно, во что превратили оккупанты раскинувшийся на той стороне Вислы город — город, который перед второй мировой войной был одним из красивейших в Европе. Ширяев знал и запомнил его именно таким — уютным, нарядным, жизнерадостным — по довоенным фильмам, по картинам и снимкам, по рассказам самих варшавян. А теперь… Мертвые коробки зданий с провалившимися крышами и пустыми окнами-глазницами, нагромождение каменных глыб с ощетинившейся во все стороны арматурой. Черные столбы дыма. Плывущие низко над улицами тучи серого пепла с догорающими на лету искрами.

Пусть не очень подробно, не детально, однако Ширяев все-таки знал сейчас, как развивались боевые действия советских и польских войск в районе Варшавы, почему до сих пор находится она в руках неприятеля. А в дни стремительного летнего наступления, когда была освобождена Прага, не только ему, подполковнику, но и самым большим военачальникам не были еще известны тайные планы фашистского штаба. Командование вермахта решило любой ценой удержать район среднего течения Вислы и Варшаву. Оно сконцентрировало на этом участке мощный броневой кулак: 3-ю танковую дивизию СС «Тотен копф», 5-ю танковую дивизию СС «Викинг», 19-ю Нижнесилезскую дивизию, парашютные подразделения танковой дивизии СС «Герман Геринг». А сколько находилось частей, подразделений других родов войск! Нелегко и непросто было с ходу смести такую силу советским воинам, прошедшим с тяжелейшими боями более шестисот километров…

В кирпичную стену полуразрушенного амбара, к которому прижался спиной Ширяев, оборвав свое короткое цвиканье, ударила пуля. Ударила высоко над головой. Вторая расплющилась уже рядом, у плеча. Ширяев даже не пошевелился. Он попросту ничего не слышал. Руины Варшавы потрясли и оглушили его. Потому-то не сразу сообразил, чего от него хотят, когда перед ним будто из-под земли вырос польский офицер, схватил за рукав, рванул за угол амбара.

— Что такое, товарищ?.. — Ширяев глянул на погоны незнакомца. На них — по одному просвету и по одной звездочке. «Если по-нашему — младший лейтенант. Но как же по-польски? Ага, вспомнил!» — Что, говорю, случилось, товарищ хорунжий? И что вы здесь делаете?